Название: Общая и прикладная политология - В.И. Жукова

Жанр: Политология

Рейтинг:

Просмотров: 694

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 |




ГЛАВА XII. СОВРЕМЕННАЯ ГЕОПОЛИТИКА

1. Отцы-основатели геополитики. Евразийский проект и геополитика на российском фоне

Попытки осмысления политической организации значительных географических пространств известны с древнейших времен (Геродот, Фукидид, Страбон, Полибий). Новое время дало примеры более строгого подхода к влиянию географических (континентальное, островное или прибрежное местоположение страны и размеры ее территории, протяженность береговой линии и границ, тип коммуникаций, ландшафт, климат) и демографических факторов на социально-политическую жизнь народов (Ш. Монтескье, Г. Гердер, К. Риттер, Г.Т. Бокль, Э. Реклю, Ф. Ратцель и др.). Однако становление геополитики как науки относится ко второй половине прошлого – первой половине нынешнего века.

Шведский государствовед Р. Челлен (1864-1922), американский адмирал А. Мэхэн (1840-1914), англо-американский теоретик Х.Макиндер (1861-1947), немец К. Хаусхофер (1869-1946) – наиболее видные геополитики-классики. Именно они предложили концепции и научный аппарат этой дисциплины. Среди них:

– идея извечного противостояния держав суши и моря; – теория “великой суши” (географического единства Европы, Азии и Африки) и ее сердцевины – “хартленда”, вокруг которой разворачивается история человечества (“кто владеет хартлендом, тот владеет миром”); – теоретическое обоснование геополитических союзов (военно-политических блоков) ведущих держав, которое заключало в себе значительный прогнозный потенциал.

В нашей стране отношение к геополитике, как расистской “псевдонауке”, агрессивному и фашистскому учению, круто замешанному на синтезе идей “жизненного пространства, почвы и крови”, было сугубо отрицательным. Понятным образом рациональные моменты геополитики отметались вместе с околонаучными. Уже написаны и будут еще написаны книги о взаимоотношениях практических политиков и теоретиков геополитики (Макиндера и Керзона, Мэхэна и Т. Рузвельта, Хаусхофера и Гитлера), но уже ясно, что величайшим геополитиком-практиком [c.180] середины ХХ века являлся И. Сталин. С его именем связано послевоенное устройство Европы и мира, Ялтинская система 1945 года, которая сегодня подвергается суровому испытанию и которую можно считать вершиной классической геополитики.

Подводя итоги классическому этапу в становлении геополитики как науки, рассматривающей пространство с точки зрения интересов государства (империи), возможности применения государственной мощи с целью ее наращивания и более отдаленном географическом пространстве, следует отметить размежевание геополитики и политической географии как науки, рассматривающей государство (политику) с точки зрения “больших пространств”. Отметим в связи с этим некоторые закономерности, вскрытые классической геополитикой:

– контроль над пространством теряют те геополитические субъекты, которые не обладают необходимыми и достаточными возможностями для завоевания и удержания территории, не обладают нужными признаками самодостаточности; – потеря контроля над пространством одним геополитическим субъектом всегда означает его приобретение другим; – стабильность, устойчивость и безопасность геополитического субъекта достигается некоторым оптимумом подконтрольного пространства, так как чем шире пространство, тем труднее оно поддается управлению со стороны субъекта; – иногда преимущества получает тот субъект, который контролирует ключевые (геостратегические) точки пространства, а сила или слабость геополитического субъекта производна от степени его самодостаточности и контроля над ключевыми точками (15).

В конечном счете история подтвердила, что даже очень большая геополитическая мощь не позволяет контролировать бесконечно большие пространства, а все известные попытки установления мирового господства заканчивались крахом (А. Македонский, Чингисхан, Наполеон, Гитлер) в силу объективных пределов самодостаточности.

После второй мировой войны геополитическая мысль не остановилась в своем развитии; уточнялось и наполнялось [c.181] новым содержанием понятие хартленда (Дж. Спайкмен), уходила в прошлое концепция географического детерминизма; стало фактом размежевание политической географии и собственно геополитики; наряду с традиционными геополитическими факторами неизбежно учитывались новые (Н. Галлуа) – оружие массового уничтожения, использование космоса и новейших электронных средств борьбы, новейшие средства связи и транспорта, постоянный мониторинг экономических, экологических и демографических потенциалов, массового поведения людей.

Послевоенная (Ялтинская) система до развала Советского Союза несмотря на локальные конфликты и крушение колониальной системы способствовала стабильности биполярного идеологически разделенного мира (СССР и США с их союзниками). Существует заслуживающая внимания концепция, что биполярная геополитическая структура мира была не просто полувековым фактором стабильности, но и является оптимальной моделью расстановки геополитических сил вообще. “Периодическая таблица государств (геополитических элементов)” В.Б. и И.В. Тихомировых трактует проблему таким образом, что все существующие государства планеты (по крайней мере около ста наиболее значительных) занимают вполне определенные уровни в соответствии с экономическим потенциалом каждого (валовый национальный продукт). При этом на каждом уровне (орбите) может размещаться строго определенное количество стран (2, 2, 6, 2, 6, 2, 10...). Предложенная схема исключает “однополюсный” геополитический расклад сил в мире, рассматривает гегемонию одной сверхдержавы, например, США в качестве абсурда, напоминающего “однополюсный” магнит. Из таблицы следует, что верхний уровень сегодня занимают США и КНР. Последняя с ее 12-14% ежегодного прироста ВНП заняла место СССР, а Россия провалилась в силу известных событий на третий уровень, тогда как объединенная Германия прочно утвердилась на втором.

В прикладной геополитике также получает развитие мысль (она была впервые высказана Д.И. Менделеевым [c.182] в начале века) о необходимости учета величины геодемдуги (в километрах или градусах “вилки”, проведенной из центра Земли), то есть расстояния между геоцентром и демоцентром страны при выборе оптимального местоположения столицы государства. Идеальным является расположение столицы на равном расстоянии от названных центров и уж совсем хорошо, если эти центры совпадают. Перенос столиц (Бразилиа, проекты новых столиц Японии и Казахстана) получает геополитическое обоснование, равно как и предположения о возможном выборе места для столицы России.

И все же наибольший прорыв в теории геополитики связан в настоящее время с подключением цивилизационно-культурологических парадигм. Традиционные модели – Запад-Восток, Север-Юг – мало что дают в силу их предельной абстрактности. Правда, культурологическая конкретизация известной геополитической дихотомии (страны континентальные и морские, страны Востока и Запада) может быть весьма полезной в познавательном плане, как это видно из следующей таблицы геополитических типов развития (20).

Прибрежный (морской)

Континентальный

Опора на обмен и внешнюю торговлю

Опора на собственные силы и ресурсы

Высокий уровень жизни, комфорта

Более низкий уровень жизни (при прочих равных условиях)

Развитие паразитарных структур в сфере финансов, торговли и неэквивалентного обмена

Паразитарные структуры в сфере внутреннего управления, гипертрофия бюрократии

Идеология “глобальности”, (космополитизма), ориентирующаяся на доступ к чужим ресурсам

Идеология “региональности”, национализма (по схеме: “чужого не надо, своего не отдадим”)

Преобладание индивидуалистических (эгоистических) начал, примат личного перед общественным (права человека, личная инициатива)

Примат коллективистских начал, обязанностей перед правами, приверженность идее общего блага

[c.183]

Смысл подобного сопоставления станет яснее, если учесть, что моря и океаны составляют три четверти поверхности планеты, что и сегодня свыше половины мирового промышленного производства сосредоточено в 200-километровой прибрежной зоне, что и сегодня морские перевозки дешевле сухопутных, что большие континентальные пространства сложны для создания транспортной, коммуникационной и управленческой инфраструктуры.

Переходя к осмыслению постклассических геополитических сюжетов, остановимся на достаточно современном определении, которое с позиций политической онтологии результирует предыдущие рассуждения и открывает новое видение проблемы: “Геополитика – это разновидность внешней политики, определяемая территориальной близостью партнеров (соперников) и создающая поле сопряжения между интересами сопредельных стран. Наука геополитики (геополитическая теория) исследует связи между пространственными и функционально-политическими характеристиками тех или иных регионов мира” (12).

Важнейшей проблемой геополитики остается сочетание универсальной (мировой), региональной (цивилизационной) и страновой (государственной) безопасности. Национально-государственный уровень достаточно ясно связан с реальными национальными интересами государства, как геополитического субъекта. Ясно и то, что путь к осознанию неоднозначно понимаемых общечеловеческих интересов лежит через посредничество уже более трудно осознаваемых интересов среднего (посреднического) регионального уровня. Для стран Запада это в сфере национальной безопасности выглядит достаточно просто: национальное военное ведомство – НАТО – Совет Безопасности ООН.

В любой теории выбор подходов (парадигм) к разрешению какого-либо вопроса – процесс не только сугубо рациональный, но и связанный с интуициями, интересами и ориентациями автора. Решать проблему соотношения безопасности на трех названных уровнях – значит разобраться в частности в соотношениях достаточно консервативной геополитики и цивилизационно-культурологической динамики. Даже в первом приближении ее можно решать лишь в рамках более общих представлений, [c.184] которые выработаны в философии политики. Значит, приходится выбирать между двух констатаций:

– в современном мире процесс образования новых цивилизационных миров (моделей) уже завершен, мир уже вступил или стоит на пороге единой общечеловеческой цивилизации, геополитическая конвергенция стала фактом, наступил “конец истории”; – наш мир еще достаточно молод и не исчерпал творческую энергию для создания новых региональных цивилизационных общностей, более того, реально вступает в эпоху дивергенции.

Здесь принят второй подход, исходя из критических соображений в адрес первого и существующей позитивной аргументации в защиту второго (12).

Думается, что история остается открытой для поиска и создания новых цивилизационных форм и геополитических конфигураций. И, видимо, самое время перейти от констатации фактов к некоторым теоретическим предпосылкам сделанного выбора. К ним относятся рациональные стороны цивилизационно-культурологической парадигмы в духе идей Н.Я. Данилевского, П. Сорокина, О. Шпенглера, А. Тойнби, теории мир-системного анализа И. Валлерстайна, геополитического и цивилизационно-культурологического синтеза С. Хантингтона.

Тойнбианская парадигма в ее современном варианте предстает в виде перечня из пяти региональных цивилизационных организмов, каждый с соответствующим ядром духовной культуры, каждый равен друг другу перед лицом истории, имеет право на рождение, жизнь и смерть. Подобные представления вполне демократичны, не оставляют места европоцентризму. Вот те цивилизации, которые складывались исторически: индо-буддийская, китайско-конфуцианская, арабо-мусульманская, западно-христиан-ская, славяно-православная. С их локализацией на современной политической карте мира не возникает проблем.

Парадигма Валлерстайна исходит из того, что в XVI веке борьба мир-империй, основанных на политическом властвовании, и мир-экономик, основанных на торговле, завершилась в Европе победой последних, становлением современной мир-капиталистической системы и поэтапным перемещением центров силы из Испании в Голландию, далее в Великобританию и, наконец, в США. Подъем [c.185] каждой страны на вершину экономической силы наступал после войн, равнозначных мировым. Валлерстайн подметил некоторые важные закономерности этого 500-летнего процесса: любая страна-гегемон организует свою геополитику и идеологическую защиту под лозунгами свободной торговли и глобального либерализма; развитие, как правило, начинается в агропромышленной сфере; наибольший подъем приходится на этап торговли; переход в этап банковско-финансовых операций означает утрату гегемонии; держава-гегемон выступает носителем подавляющей военно-морской мощи, приобретает этот свой ранг в результате военной победы над своими соперниками в союзе с предыдущей страной-гегемоном. Так, гегемония США (в союзе с Великобританией) началась в 1914 году, пик этой гегемонии пришелся на 60-70-е годы. Следующий гегемон XXI века (все сходятся на том, что это будет Китай или Япония) уже должен налаживать партнерские или даже союзнические отношения с США, крепить свою военно-морскую мощь, вырабатывать современный вариант либеральной идеологии. Прогностическая часть схемы, фиксирующая перемещение мирового центра силы а азиатско-тихоокеанский регион (АТР), во многом компенсирует ее европоцентристский дух, приверженность однополюсному видению мира.

Своеобразным конструктивным компромиссом цивилизационного подхода и мир-системного анализа является геополитическая конструкция американского исследователя С.Хантингтона, согласно которой мир после конца холодной войны и развала Советского Союза будет определяться уже не идеологическим противостоянием, а взаимодействием (конкуренцией и борьбой) 7-8 различных цивилизаций (19). Налицо приверженность идее множественности центров силы, конфликты между которыми (не исключая и мировую войну) будут проходить на стыках цивилизаций, по линиям цивилизационных разломов. Главная ось международных отношений пройдет между [c.186] Западом и остальным миром, при этом западные страны будут играть все меньшую роль. Что же касается США, через которые проходит так же цивилизационный разлом, то вероятно “разрушение Америки”. Но это прогнозы. Пока же “Запад использует международные организации, военную мощь и финансовые ресурсы для того, чтобы править миром, утверждая свое превосходство, защищая западные интересы и утверждая западные политические и экономические ценности... Да и сам тезис о возможности “универсальной цивилизации” – это западная идея” (19).

Подмечая высокую разрешающую способность цивилизационного подхода, Хантингтон подчеркивает центральную роль религиозных идей и национальных политических культур в современном мире, предостерегает от смешивания модернизации с вестернизацией: “Презумпция Запада, что по мере модернизации другие народы станут “такими же, как мы”, – это частица западного высокомерия, иллюстрирующего столкновение цивилизаций” (19). Что же касается России, то, оставаясь атлантистом, как, например, и Г. Киссинджер и опираясь на традиционные геополитические идеи о значении континентальной Евразии (и, соответственно, островной Америки), он предостерегает от попыток восстановления бывшего Советского Союза.

Во многом перекликаются с представлениями Хантингтона изыскания Ж.Аттали, который тоже уверен, что страны тихоокеанской цивилизации в ближайшее время потеснят США, которые “за последние 30 лет не изобрели ничего нового, кроме микропроцессора, и постоянно снижали свою долю на рынке машиностроения”. Во всем, что касается перемещения центров геополитической мощи, он стоит на позициях мирсистемного анализа Валлерстайна, предвидит борьбу за громадные территории Азии, однако, предполагает, что Китай, Индия, страны арабо-мусульманской цивилизации не подчинятся диктату Запада, их интеграцию в глобальную рыночную экономику он считает равнозначной чуду. Любые, исходящие от развитого Севера предложения (в духе концепции Римского клуба о “нулевом росте”) странам Юга ограничить рост экономики, он считает несерьезными (2).

Все заявленное до сих пор относительно классической и постклассической геополитики позволяет [c.187] утверждать, что соотношение цивилизационного и собственно геополитического подходов не является простой технической или учебной задачей. Однажды нам пришлось уже сделать “субъективный” выбор в пользу парадигмы множественности цивилизаций и признания незавершенности процесса формирования новых. Приступая к проблемам геополитики на российском фоне, нам предстоит сделать очередной выбор, то есть определиться, чем является Россия в цивилизационном и геополитическом отношении: Западом, Востоком, особым геополитическим пространством между Западом и Востоком, самостоятельной цивилизацией? Отрицательный ответ на первые два вопроса достаточно очевиден. Какие ответы предлагались на последние два вопроса, рассмотрим на конкретном примере.

После гражданской войны и утверждения большевизма в России в русской эмигрантской преимущественно молодежной среде возникло в 20-е годы интеллектуальное движение, известное как евразийство (П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой, Г.В. Вернадский, П.П. Сувчинский, Л.П. Карсавин). Согласно евразийским представлениям извечная борьба между “лесом” (оседлые славяне лесной полосы) и “степью” (урало-алтайские кочевники) увенчалась в монгольский период победой “степи”, но в XV веке “лес” (Московия) взял исторический реванш. С тех пор Московское государство стало главной ценностью русской политической истории.

Справедливо учитывая изначальную полиэтничность русских государственных образований, евразийцы считали, что Россию-Евразию населяют не европейцы, не азиаты, а евразийцы, которые унаследовали от монголов евразийскую государственность, от Византии – православную ее составляющую. Учитывались и другие составляющие этой государственности и самоуправления: вечевое устройство и его противостояние княжеской власти, казачий круг, общинные формы самоуправления, Земские соборы. Названные формы оказались отличными как от исламской цивилизации и государственности, так и от католической. Даже тяжкий удар церковного раскола в XVII веке и последующая европеизаторская политика Романовых не сокрушили евразийского православного [c.188] духа, что позволило противостоять напору католичества, проискам иезуитов и протестантов, масонства и атеизма.

Евразийцы пересматривали традиционные представления о политических последствиях ордынского правления на Руси, считали западную часть монгольской империи истинной предшественницей российской государственности, а “киевскую идею” оценивали как провинциальную. Европеизацию России они считали более вредной, чем полезной для страны, для русской культуры, а проводником безответственной европеизации и пришедших с нею коммунистических идей считали западнически ориентированную часть российской интеллигенции. Многие переклички с идеями евразийцев мы находим у Л.Н. Гумилева, который не без гордости называл себя “последним евразийцем”.

В отличие от монархически настроенной русской эмиграции евразийцы усматривали в трагедии революции и гражданской войны глубокий исторический смысл, а будущее России видели не в качестве европейской державы, а в роли лидера антиевропейского движения, что придавало им сходство с советской геополитической доктриной противоборства с капиталистическим Западом и объединения с национально-освободительным движением Востока. Некоторые из евразийцев считали, что Россия неизбежно отвергнет бесчеловечность и мерзость большевизма, возродит православие, совершит всенародное покаяние за грех безумного Октябрьского восстания. Другие же думали, что советская власть есть компромисс между большевиками и русским народом, который использовал большевизм, чтобы спасти территориальную целостность и возродить империю. Однако в возможность сохранения единства страны на длительную перспективу не верили, предвидели неминуемый крах большевизма, свертывание российского государства до его славянского и даже только великорусского ядра, хотя не считали, что это приведет русский народ к национальной катастрофе.

Евразийство как идейное течение было крайне противоречиво, во многом уязвимо для серьезной критики, его разлагала и подрывала изнутри агентура ГПУ, замалчивала официальная советская наука, но идеи евразийства обладали значительной прогностической силой, несли в себе высокое гуманистическое содержание особенно в [c.189] том, что касается культурно-цивилизационного синтеза Востока и Запада, исторической судьбы цивилизационного и геополитического региона Россия-Евразия.

А тем временем в Европе продолжалось становление послевоенной геополитической системы. Министр иностранных дел Великобритании Д. Керзон (1859-1925), безоговорочно разделявший взгляды Макиндера, считал Советскую Россию основным противником Британской империи и уже в период заключения Версальского мира (1918) выдвинул и начал реализовывать идею создания “санитарного кордона” вокруг России. Надо сказать, что своими сумасбродными планами мировой пролетариат революции верные ленинцы лишь подкрепляли опасения Керзона. Еще летом 1919 года Л. Троцкий предложил фантастический план: бросить конную армию на Индию, так как с его точки зрения “путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии”. Однако реально Красная Армия была “брошена” на Германию через Польшу, где и закончила бесславно свою миссию по разжиганию мирового революционного пожара (1920-21 гг.). Европа притихла вплоть до Второй мировой войны, а расклад сил достаточно полно описывается известным геополитическим треугольником, где стрелками показаны основные цивилизационно-культурные импульсы идеологически противоборствующих сил. Союз “пролетарского интернационализма” и “буржуазного космополитизма” оказался сильнее. Треугольник потерял свою правую нижнюю вершину. Национал-социализм и фашизм были стерты с геополитической карты Европы. Аналогичную судьбу претерпели геополитические планы Японии по созданию “Великой азиатской сферы сопроцветания” (включая Китай, Индию, Океанию, территории СССР до Урала). Еще сорок лет мир в Европе и во всем мире поддерживала Ялтинская (1945) система. В “двуугольнике” биполярной системы геополитических сил, идеологическое и военное противостояние (НАТО-ОВД) не вылилось в прямой конфликт, соперничество шло в основном в зоне “третьего мира”.[c.190]

Распад Советского Союза – это особая тема, но некоторый свет на данный процесс проливают признания Г. Шахназарова: “Само сообщество, которое мы называем мировым, становится по сути именно таким только теперь, после того, как вберет в себя все составные компоненты миропорядка. Причем “соединение” Востока и Запада, как принято называть, представляет собой лишь первый этап грандиозной операции (курсив мой. – А.У.), за которым последует другой, может быть еще более сложный, а именно: интеграции Севера с Югом. Иначе говоря, речь идет о мировом процессе становления новой цивилизации” (23). Оставим без внимания личный выбор Г. Шахназарова в пользу единой “новой цивилизации”. Если это “возможный сценарий будущего”, то не будет ли “цена свободы” народов Китая, Индии, Арабского мира, аналогичной “цене свободы” народов СССР? Очень серьезно “подставил” своего бывшего босса М. Горбачева его бывший главный политический советник. Потому, что кто-то должен ответить на вопрос, рожденный грандиозной поговоркой известного политолога: если это “операция”, то в каких штабах она разрабатывалась, какова была доля участия в этой “операции” политической правящей элиты СССР?

Ответ на поставленные здесь вопросы находим в популярном учебнике политологии: “Территория есть пространство государства, занятое его населением, где в полной мере действует власть политической элиты, реализуемая через юридические нормы. Одна из главных [c.191] целей элит, не состоявших на службе иностранных держав (курсив мой. – А.У.) заключается в гарантировании территориальной целостности государства, для чего используются различные средства – от дипломатических до военных” (14). В свете этой “учебниковой” истины более чем странно выглядят отданные “без боя” шесть исконно русских портов и более 20 млн. соотечественников где-то потерянных в процессе суверенизации, передача США части морской акватории в Беринговом проливе (согласно договоренности Шеварднадзе-Бейкера), невнятная политическая позиция по поводу Курильских островов, “раздача суверенитетов” (с непредсказуемыми геополитическими последствиями).

Конечно, “одна шестая” была богата территорией, но вот был ли Советский Союз империей, это, как говорится, еще вопрос. Мы отметаем пропагандистское клише “империи зла”, так как со времен Н. Макиавелли не принято говорить о добрых или злых государствах и политике.

Для определения Советского Союза как империи, нет фактических оснований. Более того, в политической науке еще не сформировался адекватный научно-категориальный аппарат для описания этой нетривиальной формы государственности. Это не значит, что вопрос об имперском будущем евразийского пространства вовсе лишен смысла. И уж в любом случае рассмотреть его предстоит в системе геополитических и цивилизационных координат.

Сегодня в нашей стране радикальным демократам-западникам противостоят три концепции правых почвенников:

1) этноцентричная идея России только как “государства русских” (основанием здесь является то, что, имея в составе своего населения 82% этнических русских, по всем западным меркам РФ является государством моноэтническим);

2) имперская субкультура в двух своих ностальгических вариантах (идея возврата к “единой и неделимой” России или к “союзу нерушимому”);

3) евразийская идея России как особого типа не западной, но и не восточной цивилизации. [c.192]

Последняя идея представляется и наиболее перспективной и наиболее конструктивной, если будет соблюден ряд условий:

– поставить продуманные социо-культурные фильтры, прозрачные для технической информации Запада, но не пропускающие западные нормы, ценности, идеалы (то есть в новых условиях и в другом месте воспользоваться опытом Японии в период проведения в 1868 году “реформ Мэйдзи”);

– остановить бессмысленную и опасную войну радикальных демократов против имперского наследия России и преобразовать его в демократический федерализм, поскольку разрушение больших имперских пространств чревато соскальзыванием в доцивилизованное положение;

– этнократии, возникшие на базе местной номенклатуры, должны оставить нерентабельные и пагубные для всех стран “ближнего зарубежья” попытки прорваться в постиндустриальное общество в обход России;

– используя геополитические наработки ранних евразийцев, наследие классической геополитики, постоянно иметь в виду, что атлантизм будет и впредь стремиться к противопоставлению Германии и России, как двух претендентов на хартленд, к отрыву Восточной Европы от России, к ее дальнейшему раздроблению; постоянно учитывать, что у Евразийского пространства есть своя логика, что претензии на хартленд отчетливо заявлены в Туранском (турецком по происхождению) проекте, что сегодня можно только догадываться о геополитических амбициях Китая.

Разрабатываемая сегодня национальная идея не должна быть узкоэтнической, лишь русской идеей, а должна быть великим Евразийским проектом, имеющим интегративный смысл в единстве двух своих величайших измерений – цивилизационном и геополитическом. С учетом перечисленных условий (далеко не всех) “Евразийский проект” президента Назарбаева, например, весьма уязвим для критики, его недоработанность и слабость – главная причина прохладного к нему отношения. Но и правящая элита России, строго говоря, органически не способна сформулировать такую большую цель, как единый евразийский дом, единое евразийское пространство, поскольку не приемлет понятия самоценности [c.193] России-Евразии, не готова усвоить и реализовать мысль, что нет таких целей и ценностей (в том числе “общечеловеческих”), во имя которых можно было бы пожертвовать Россией (12). [c.194]

2. Этнические факторы геополитики

В ряду геополитических констант важное место занимают те, что связаны с этнической (национальной) дифференциацией населения планеты в целом и отдельных стран. Дело в том, что в геополитике главными действующими силами выступают государства, существующие де-юре или де-факто, а также только становящиеся таковыми. Они являются целостным и относительно самостоятельным (а то и самодовлеющим) организмом со своими интересами, ценностями и устремлениями.

Между тем не только направленность, сила и содержание интересов и устремлений государств, но и само их возникновение и существование, укрепление и разрушение во многом обусловливаются национальными и этническими факторами. Вот почему государственное конституирование этнических, национальных общностей выступает как одна из общих тенденция создания, функционирования и развития суверенного национального государства.

В то же время, как писал русский философ И. Ильин: “Никогда и нигде племенное деление народов не совпадало с государственным. Вся история дает тому живые и убедительные доказательства. Всегда были малые народы и племена, не способные к государственному самостоянию. Многие малые племена только тем и спаслись в истории, что примыкали к более крупносильным народам, государственным и толерантным: отделить эти малые племена значило бы – или передать их новым завоевателям и тем самым окончательно повредить их самобытную культурную жизнь, или погубить их совсем... Ни история ни современное правосознание не знает такого правила: “Сколько племен, столько и государств”.

В наши дни лидер Казахстана Н.А. Назарбаев подчеркивает: “Права национальных меньшинств сегодня нередко отождествляются с правом наций на самоопределение вплоть до создания самостоятельных государств. Если придерживаться такого подхода, то гипотетически в мире может появиться несколько тысяч экономически [c.194] слабых суверенов. Такая ситуация будет яркой демонстрацией торжества фетишизации принципа, доведенного до полного абсурда”.

Но человечество не может существовать в ситуации абсурда. Поэтому не удивительно, что практически нигде в мире территории расселения этносов и государственные границы не совпадают полностью. Правда, история знает попытки привести их в соответствие друг с другом. Одной из них в масштабах Европы была Версальская система, созданная после первой мировой войны.

Однако последующие годы показали, что Версальская система не утверждала безусловность принципа национальной государственности в строительстве мирной Европы.

Тем не менее тенденция к реализации этого принципа остается непреодолимой. Так, в 50-х и 60-х г.г. нашего столетия национальные движения привели к краху системы колониализма.

С распадом биполярной системы на планете возродились такие идеи, как право наций на самоопределение и демократию и одновременно – всевозможные формы национализма и трайбализма. Не только национальные элиты, но и широкие массы видят в собственной государственности гарантии сохранения и развития народа как целостного самобытного образования со своей системой ценностей и приоритетов. Во имя ее создания в политическую жизнь в качестве ее самостоятельных субъектов активно включаются и крупные этносы (нации), и малочисленные этнические (национальные) группы. Все они проявляют высокую активность и требовательность в защите, реализации своих национальных интересов.

Следствием этого является тот факт, что, во-первых, на Земле не существует “этнически чистых” наций, едва ли не все они формировались на базе разных этносов, ассимилировали представителей других народов. Во-вторых, у большинства народов есть этнически родственные группы, находящиеся за пределами “национального государства”, а многие этнические общности оказываются расчлененными государственными границами. В-третьих, государства с этнически гомогенным населением являются скорее исключением, чем правилом. Типичным для современного мира является государство, которое [c.195] объединяет титульную нацию, чье имя оно носит, и национальные меньшинства, составляющие малочисленные самостоятельные народы и национальные группы – части народов, основная масса которых входит в состав других государств.

Геополитической проблемой являются межэтнические конфликты. Национальные движения, однажды зародившись, имеют тенденцию к радикализации своих требований, и если они не удовлетворяются, к ужесточению форм борьбы за их реализацию. Опыт мировой истории учит, что при этом они не ограничиваются ненасильственными средствами. В национально-освободительном движении на всех его этапах, как известно, большое место занимали вооруженные восстания и освободительные войны. Вначале немного статистики. По подсчетам английского социолога-международника Э. Луарда, за период с 1400 г. по настоящее время примерно половина случившихся в мире вооруженных конфликтов произошла между государствами. За четыре же послевоенных десятилетия из 127 “значительных” войн лишь 37 принадлежали к категории международных. По данным Дипломатической академии МИД РФ, удельный вес собственно международных насильственных конфликтов, происшедших в 1945-1989 гг., еще меньше: только 22 из 147 крупных вооруженных конфликтов имели исключительно межгосударственный характер, а остальные – преимущественно внутригосударственный.

Многочисленные факты последнего десятилетия и прежде всего изменение политической карты мира вследствие распада СССР, Югославии и Чехословакии, объединение Германии вызывают еще больший интерес к роли и значению этнических факторов в геополитических процессах. В их общей оценке едва ли не проходной фразой стало признание того, что ХХ век – век национализма. “Этнические конфликты, – по оценке Генерального секретаря ООН Б. Бутроса-Гали, – одна из наиболее сложных проблем нашего времени”.

Серьезную обеспокоенность ростом межнациональной напряженности проявляют самые разные политические силы во всем мире. Так, в Основных положениях военной доктрины Российской Федерации подчеркивается: “Особую опасность представляют вооруженные [c.196] конфликты, возникающие на почве агрессивного национализма и религиозной нетерпимости”. В свою очередь, в Стратегии национальной безопасности США отмечается: “Во всех регионах мира наблюдается возрождение воинствующего национализма, а также возникновение конфликтов на этнической и религиозной основе”.

Данная констатация подчеркивает чрезвычайно сложные и крайне противоречивые процессы в области межэтнических и межнациональных отношений. Здесь исключительно болезненно заявляют о себе множество острейших проблем, несвоевременное или неправильное решение которых порождает драматические и трагические ситуации, то здесь то там взрывающиеся напряженными конфликтами вплоть до открытых вооруженных столкновений. Так, события в Чечне и вокруг нее властно заявили об огромной роли этнических и национальных факторов в жизни современной России.

Между тем межэтнические тяжбы, столкновения и войны не имеют ни территориальной, ни временной, ни социально-политической локализации. Они не являются исключительным продуктом определенного исторического периода, допустим, конца нынешнего столетия, одного социально-политического режима, например, “тоталитарного социализма” или конкретного геополитического организма, скажем, “российско-советской империи”. Мировая история с древнейших времен и до наших дней дает множество доказательств этого, и кто знает, что еще ждет человечество впереди! По крайней мере, известный американский ученый О. Тоффлер главную опасность для США видит как раз в неспособности его страны по-новому решать этнические проблемы. Именно в силу этого, считает он, Соединенные Штаты в будущем разделятся на две части – Восток, тяготеющий к Европе, и Запад, ориентированный на Японию и Тихоокеанский регион.

Национальные процессы имеют собственную логику развития, которая, если с ней не считаться, способна привести к жесткой межнациональной конфронтации, стать крайне деструктивной силой в судьбах не только отдельных народов и государств, но и всего мирового сообщества. “Этнические конфликты, – сошлюсь еще раз на Б. Бутроса-Гали, – создают такую же большую угрозу для общей безопасности в мире, какую создавала [c.197] “холодная война”. Характер угрозы и соответствующие временные рамки стали другими, однако угроза для безопасности от этого не стала меньше”.

В этой связи очевидно, что не только теоретический, но и сугубо практический интерес представляют собой вопросы политического характера этничности, в частности, этнических факторах геополитики.

Несовпадение естественных географических границ с политическим делением мира, с пространствами, которые организованны, конституированны в государства с территориями расселения этнических общностей, выводит положение последних, связанные с ним этнические движения и конфликты, из разряда сугубо внутренних дел отдельных государств. С давних пор и по настоящее время они представляют собой острую проблему геополитики.

С одной стороны, прологом многих политических процессов современного мира, повлекших за собой геополитические столкновения и перегруппировку сил, было стремление этнической группы изменить свое социальное и политическое положение. Не станем совершать далекие исторические экскурсы. Напомним лишь, что попытка Ирака захватить Кувейт вызвала решительное и активное противодействие мирового сообщества, а государственное самоопределение народов бывшей социалистической Югославии породило тугой узел противоречий, в орбиту которых втянуты многие государства.

Практически никогда внешняя политика государств не бывает этнически нейтральной. Нередко она прямо вдохновляется этническими соображениями. Справедливо выражение, что высшие эшелоны власти при планировании государственной политики мыслят “этнически”.

Наличие этнических сородичей за рубежом побуждает правительства к установлению с ними солидарных связей, которые отнюдь не сводятся только к гуманитарным вопросам. Попытка же властей пренебречь такими связями создает для них серьезные трудности во внутреннем плане. Соответственно этому, положение тех или иных национальных групп становится предметом мировой политики, двусторонних и многосторонних межгосударственных соглашений.

С другой стороны, геополитически соперничающие силы и группировки в борьбе за реализацию своих [c.198] интересов часто ищут себе опору в среде национальных меньшинств другого лагеря, возбуждая и поддерживая в нем автономистские, сепаратистские настроения и движения. Так, провозглашение независимости странами Балтии встретило на Западе сочувственное понимание и поддержку в том числе и в тех кругах, которые не выступали за независимость басков, северных ирландцев или квебекцев. Характерно, что З. Бжезинский выражает надежду, что “распад Советского Союза станет мирным и прочным концом Российской империи”. Он выступает за настойчивые западные усилия “в целях содействия национальному строительству в бывшей советской империи для того, чтобы “создать прочный геополитический контекст, который сам по себе будет укреплять трансформацию России в постимперское государство”.

В то же время различные государства в собственных политических интересах вмешиваются в этнические процессы в зарубежных странах (СССР в Эфиопии, США в Ливане, Индия в Шри-Ланке, Россия в Таджикистане, Армения в Карабахе и т.д.) В свою очередь, большинство правительств часто пытаются объяснить причины своих этнических конфликтов иностранным вмешательством во внутренние дела их государств.

Все это означает, что межнациональные и межэтнические споры все очевиднее перерастают в межгосударственную, геополитическую проблему. Ее решение так или иначе затрагивает многие страны и народы, в том числе находящиеся за пределами государств, в которых зародился и развертывается этнический, национальный конфликт. Государственные границы уже не могут никого защитить от последствий возможных этнических конфликтов, связанных с ними насилий. Это значит, что ни одна страна, тем более многонациональная, не может позволить себе игнорировать этнические проблемы и противоречия.

Сегодня достаточно примеров, свидетельствующих, что силы, вдохновляемые национальной идеей, могут превратиться не только в защитников законных национальных интересов, но и в другие реализации эгоистических национальных претензий и националистических амбиций. В последнем случае актуализируется опасность сепаратистских движений, взламывающих изнутри существующие [c.199] государства и разрушающих систему государств, что может иметь самые негативные последствия для мира.

В стремлении предотвратить такие последствия, ООН выступает против любых действий, направленных на расчленение или нарушение территориальной целостности или политического единства суверенных и независимых государств, которые в своих действиях соблюдают принцип равноправия и самоопределения народов. Это значит, что движение за национальное самоопределение, создание национальной государственности имеет правовую основу лишь в том случае, когда направлено на ликвидацию угнетения и дискриминации. Отечественные юристы подчеркивают, что “в соответствии с современной практикой для применения принципа равноправия и самоопределения народа к конкретным ситуациям и установления, является ли та или иная группа населения народом, обладающим правом на самоопределение, необходима коллективная легитимация в рамках ООН или, например, СБСЕ”.

Таким образом, этнические факторы оказывают разностороннее и существенное влияние на формирование и развитие государств, на их интересы, мотивы и саму деятельность на международной арене, а следовательно, на геополитическую ситуацию и геополитические процессы в мире. Признание таких реалий объединяет ученых, изучающих эту проблематику. Однако предметный анализ самих механизмов, характера и результатов влияния этнических факторов, взаимозависимости этнических и геополитических процессов нуждается в дополнительных и новых исследованиях. Они чрезвычайно важны и актуальны, так как будут служить выработке и утверждению таких оптимальных моделей организации мирового сообщества, которые смогут обеспечить учет этнических (национальных) различий, порождаемых ими интересов каждого народа, а это необходимо для сохранения и укрепления международного мира и сотрудничества.

Кровопролитные этнополитические конфликты конца ХХ века ясно говорят о том, что мир оказался застигнутым врасплох мощным выбросом энергии, рожденной процессами этнической консолидации и мобилизации. После того, как вспышки межэтнического насилия прокатились по территории бывшего СССР и Югославии, по [c.200] ряду городов считавшегося благополучным Запада (Лос-Анджелес, Париж, некоторые населенные пункты Германии), пришлось признать несостоятельность попыток решать эту проблему как путем коммунистического интернационализма, так и на путях демократического либерализма, лежащей в его основе концепции неотъемлемых общечеловеческих ценностей, включая права личности и права народов.

Сегодня стало ясно, что мировое сообщество не располагает никакими иными возможностями противодействия этническим конфликтам, кроме как так называемого контролируемого использования силы в различных формах, будь то в рамках СНГ, ООН или НАТО. Не говоря уже о том, что эти средства малоэффективны даже в тактическом плане (о чем красноречиво свидетельствует опыт Югославии) и не содержат в себе никакого конкретного решения проблемы, они означают по сути присвоение другими странами и их международными организациями права вмешиваться во внутренние дела других народов, а в иных случаях – и права решать, кто прав и кто виноват, соответственно поощряя одних и наказывая других. Причем критерием здесь выступают чаще всего не какие-то универсальные, признанные всеми народами и странами ценности, а именно геополитические интересы отдельных стран или групп стран.

Безусловно коллективные усилия государств, направленные на локализацию и подавление военных конфликтов во имя предотвращения их распространения, оправданы как экстренная, пожарная мера. Но она устраняет симптом болезни, а не саму болезнь. Человечество стоит перед необходимостью поиска таких политических и ценностных парадигм, моделей сосуществования этносов, культур, цивилизаций, которые естественный, здоровый в своей основе процесс этнического пробуждения и саморазвития направляли бы не в русло противостояния “чужим”, “враждебным” этносам, а в русло мирного созидательного сотворчества. Это задача не столько политическая, сколько культурная и этническая, цивилизационная. [c.201]

3. Военный фактор геополитики

В последние годы все более влиятельным становится широкое толкование геополитики как совокупности физических и социальных, материальных и моральных ресурсов государства, составляющих тот потенциал, наличие или использование которого определяет его силу и позволяет ему добиваться своих целей на международной арене.

Как таковая, сила играет исключительную роль в геополитике, а забота о ней относится к первостепенным задачам государства.

К числу реальных компонентов, которые формируют силу или мощь государства, обычно относят: географическое положение страны, ее естественные ресурсы, промышленный потенциал, количество и качество вооруженных сил, людские ресурсы (демографический фактор), национальный характер и национальную мораль, качество дипломатии, уровень государственного руководства.

Геополитический вес и геополитическое влияние государств в решающей мере определяется их военной силой. Под ней понимается степень и интенсивность воздействия государства (союза государств) на другие государства и систему международных отношений наличием или использованием средств вооруженного насилия, способностью вести вооруженную борьбу.

Роль военной силы в мировой политике столь значительна, что в обыденном сознании, а в определенной степени и в политических документах, в том числе международно-правового характера, она рассматривается как синоним силы государства.

Совокупность установлений, институтов и средств, определяющих военную силу как орудие политики различных государств, в их многообразном взаимодействии образует военный фактор. Онтологически он представляет собой сложное и противоречивое единство, по крайней мере, трех характеристик.

Военный фактор, во-первых, выступает как материальный субстрат, который можно описать, подсчитать, соизмерить. Во-вторых, коль скоро военные возможности государств и других субъектов геополитики влияют на мир не сами по себе, а в соотношении (сопоставлении и противопоставлении) их друг с другом, содержание и роль [c.202] военного фактора нельзя понять без учета оценок военно-политическим руководством различных стран собственных возможностей и возможностей своих потенциальных союзников в сравнении с возможностями вероятных противников, а также представлений о том, как воспринимаются и оцениваются эти возможности (и эти оценки) зарубежными политиками и экспертами.

Эти оценки и представления далеко не всегда адекватны действительности прежде всего потому, что совокупную военную мощь в силу ее внутренней сложности практически невозможно описать с исчерпывающей полнотой и вычислить с арифметической точностью.

В-третьих, относительно самостоятельной и важной стороной военного фактора геополитики выступает политическая воля руководства (будь то лидер партии, глава государства, международный орган, например, СБ ООН или военачальник), его готовность и способность прибегнуть к вооруженным методам проведения своего курса, решительность использовать (применением или угрозой применения) имеющиеся в его распоряжении вооруженные силы. Политическая воля зависит от многих слагаемых, вплоть до психологических особенностей руководителя. Но фундамент, на котором она формируется, образуют геополитические устремления и военно-политические приоритеты, определяющие направленность и характер активности тех или иных сил в данных, конкретно-исторических обстоятельствах времени и места.

Своеобразным индикатором, позволяющим судить о политической воле, служат военные доктрины государств, программные установки по военным вопросам движений, партий и других структур, официальные заявления их лидеров и отношение общественного мнения к вооруженному насилию.

Каковы же место и роль военной силы в геополитических процессах? В геополитическом анализе необходим трезвый учет роли военной силы, возможностей и пределов ее использования в современном мире. Этот анализ развертывается по двум направлениям: одно – исследование влияния геополитических факторов на военное строительство, раскрытие геополитической предопределенности армий, военных организаций различных государств и других властных структур; другое – выяснение роли военного [c.203] фактора в формировании и изменении геополитической картины мира.

Детерминация военной сферы геополитикой не носит характер жесткого и неукоснительного предначертания, она не является “прокрустовым ложе” для военной политики. “Геополитическая заданность” действует наряду и одновременно с другими причинами, в зависимости от конкретно-исторических условий растворяясь в них, взаимодействуя с ними или возвышаясь над ними.

Знание геополитики позволяет полнее представить движущие силы военно-политических процессов в мире, помогает более эффективному решению задач обеспечения национальной безопасности и укрепления международного мира. Здесь необходимо выделить несколько аспектов.

1. Геополитическое положение и роль страны определяют ее военные ориентации и масштаб военного строительства. Широко распространенное ныне деление мира на Запад – Восток или Север – Юг при всей его сомнительной рациональности помимо прочего, по мнению многих, фиксирует едва ли не вечный источник конфликтов на земле и пространственные рубежи возможных противостояний. Вот характерные рассуждения на этот счет известного американского теоретика С. Хантингтона. Различия между цивилизациями утверждает он, “более фундаментальны, чем различия между политическими идеологиями и политическими режимами. Линии разлома между цивилизациями – это и есть линии будущих фронтов. Грядущий конфликт между цивилизациями – завершающая фаза эволюции глобальных конфликтов в современном мире” (Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // Политические исследования. – 1994. – № 1-2. – С.33-57).

2. Другую сторону этой взаимосвязи подчеркивает традиционное для геополитиков деление государств на морские (островные) и континентальные. Связанные с этим территориально-пространственные особенности стран и их положение относительно хартланда (так называют географический центр Земли, ее материковую сердцевину, которую занимает Россия и государства Центральной Азии) преломляются в их стратегиях и военном строительстве. Они, в частности, объясняют принятые в различных армиях пропорции сухопутных войск и военно-морских сил. Более того, даже новейшие виды [c.204] вооружений, например, ракетно-ядерное оружие приобретают геополитический профиль. В СССР, затем России и в Китае его основу составляют ракеты наземного базирования (МБР), в США и Англии – морского (БРПЛ).

3. Еще одно обстоятельство связано с размерами территории государства и численностью его населения. Как известно, государства приобретают статус державы глобального или регионального значения по совокупности многих признаков. Однако ни высокий уровень технологического развития, как например, у Сингапура или Тайваня; ни социально-экономическое процветание общества, которое характеризует, скажем, Данию или Швецию; ни огромные финансовые средства, как у Объединенных Арабских Эмиратов не выводят государство в число великих держав, если у них нет для того геополитической основы.

Именно обширная территория с богатыми природными ресурсами и многочисленное население становятся своеобразным резервуаром мощи и безопасности государства. Именно эти обстоятельства являются хотя и недостаточными, но необходимыми условиями для превращения государства в мировой центр силы, к которому будут тяготеть и вокруг которого будут группироваться другие народы и страны. Эти же обстоятельства, в свою очередь, требуют от государства адекватных военных усилий, надежно гарантирующих его целостность и суверенитет. Великая держава не может передоверить свою безопасность никаким внешним силам, будь то национальные структуры других государств или международные военно-политические институты.

4. Наконец, геополитическую определенность военной силе придают национальные черты и особенности народов. С одной стороны, консолидация и конституирование наций, защита национальных интересов и ценностей, обеспечение национальной безопасности выступают серьезной и постоянной мотивацией их военной активности, влияют на содержание военной политики государств.

С другой стороны, национальные особенности людей известным образом отражаются на их отношении к военному делу. Они влияют на порядок комплектования войск, способы их боевых действий, на боеспособность и боевые качества личного состава, моральный дух армии, [c.205] которому придают специфический характер. Как отмечал Ф. Энгельс, “национальный характер, исторические традиции и особенно различный уровень цивилизации создают много различий и порождают характерные для каждой армии ее сильные и слабые стороны” (1). Это значит, что национальность является одним из показателей качественной определенности войск. Конечно, как и любой другой, этот показатель не остается неизменным. В процессе исторического развития народа он утрачивает одни, преобразует другие, приобретает третьи особенности. Однако это не опровергает приводившиеся уже слова Г.Моргентау о том, что людские ресурсы, национальный характер и национальная мораль всегда остаются в числе величин, формирующих мощь государства.

Таким образом, геополитические факторы оказывают разностороннее и существенное влияние на военную силу государств, а следовательно, на их военную политику. Признание этого становится едва ли не общим местом для тех, кто касается соответствующей проблематики.

Большой теоретический и практический интерес представляет и обратное влияние военного фактора на геополитику. Говоря о нем, необходимо начать с того, что на протяжении веков и тысячелетий война была неотъемлемой частью человечества.

История и теория позволяют сделать вывод, что военная сила и государство в геополитике связаны двояко. С одной стороны, возникновение и существование государства, его безопасность опираются на силу, предполагают ее организацию. С другой стороны, конституирование государства придает ему легитимное право на насилие, в том числе вооруженное. Законы и обычаи войны (право войны), ранее определявшиеся установившейся практикой, в новое время приобрели в основном характер договорного права. Оно имеет своей целью предотвратить войну, а при невозможности этого – в максимально возможной степени ограничить и смягчить бедствия войны. Но оно, как говорится в Уставе ООН, ни в коей мере не затрагивает неотъемлемого права государств на индивидуальную и коллективную самооборону, если произойдет вооруженное нападение на них [См.: Устав Организации Объединенных Наций. – Ст.51]. [c.206]

В последние годы военная сила начинает выполнять новые геополитические роли. Это связано с тем, что ООН, другие международные организации (например, СНГ) проводят миротворческие операции с привлечением вооруженных сил. Применение военной силы не останется бесследным, а вызовет изменения в геополитическом балансе сил и, соответственно, в содержании и направленности геополитических процессов.

Функциональное использование военной силы самым радикальным и наиболее зримым образом влияет на геополитику, но не исчерпывает всей зависимости геополитики от нее. Формирующее воздействие на геополитическую ситуацию в мире оказывает сам факт существования военной силы, ее количественные и качественные характеристики, взятые в контексте ее распределения между различными странами, регионами, блоками. Например, появление и распространение оружия массового поражения, прежде всего ракетно-ядерного как бы выравнивает силу владеющих ими государств, независимо от их собственно геополитических, определяемых географией характеристик. В ядерном столкновении победителей не будет – таков новый фактор геополитики, требующий от международного сообщества нового поведения, координации действий государств не только в реализации своих внешнеполитических задач, но и в решении внутриполитических дел.

В то же время принадлежность государства к “ядерному клубу”, обладание им ядерным и другим оружием массового поражения становится важным фактором, определяющим его место в системе и иерархии государств. Именно этим объясняется стремление одних к обладанию таким оружием и усилия других по недопущению его распространения в мире. И то и другое становится важной характеристикой современной геополитики. [c.207]

Глава XII.

Основные понятия: геополитика, национальная идея, безопасность, евразийство, почвенники, имперская субкультура. [c.207]

Вопросы для размышления и самопроверки, учебные задания:

1. Кто является представителем геополитиков-классиков? 2. Раскройте закономерности, вскрытые классической геополитикой. 3. Назовите важнейшие проблемы геополитики. 4. Евразийство как идейное течение. 5. Что Вы понимаете под национальной идеей?

Литература:

1. Алексеев В. Православие и новые европейские реальности // Обозреватель. – 1995. – № 1-2. – С. 77-83. 2. Аттали Ж. На пороге нового тысячелетия. / Пер. с англ. – М.: Международные отношения, 1993. С. 64, 121-122. 3. Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии. М.: Экопрос, 1993. 4. Жириновский В.В. С танками и пушками или без танков и пушек. М.: Изд. ЛДПР, 1995. 5. Зюганов Г. Империя США: двести лет “американской мечты” // Наш современник. – 1994. – № 8. – С. 105-115. 6. Зюганов Г.А. Держава. – 2-е изд. – М.: Информпечать, 1994. 7. Из истории германской геополитики. Речь рейхслейтера А.Розенберга (в узком кругу по проблеме Востока, 20.06.1941) // Россия XXI. – 1994. – № 6-7. – С. 158-174. 8. Ильин В.В., Панарин А.С. Философия политики. М.: Изд-во МГУ, 1994. С. 110-163. 9. Мартынов А.С. Представление о природе и мироустроительных функциях китайских императоров // Народы Азии и Африки. – 1979. – № 1. 10. Менделеев Д.И. Заветные мысли. М.: Мысль, 1995. 11. Орлов А. “Суворов” против Сталина или опыт построения антиистории // Россия-XXI. – 1993. – № 8. – С. 6-22. 12. Панарин А.С. Философия политики: Уч. пособие. М.: Наука, 1994. С. 92-150. 13. Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн // Антология под ред. Л.И.Новикова, И.Н.Сиземской. М.: Наука, 1993. 14. Санистебан Л.С. Основы политической науки. М.: МП “Владан”, 1992. С. 24. 15. Семенов В. Геополитика как наука // Власть. – 1994. – № 8. – С. 63-68. 16. Тихомиров Л.А. Единоличная власть как принцип государственного устроения. М.: Изд. “Трим”, 1993. 17. Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории. / Пер. с англ. СПб.: Ювента, 1995. 18. Уткин А.И. Тихоокеанская ось. М.: Молодая гвардия, 1988. [c.208] 19. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. // Полис. – 1994. – № 1. – С. 33-57. 20. Хомяков П. Национал-прогрессизм. Теория и идеология национального выживания и развития России. М.: Изд-во “Паллада”, 1994. С. 16-18. 21. Цыганков П.А. Геополитика: последнее прибежище разума? // Вопросы философии. – 1994. – № 7-8. 22. Цымбурский В.Л. Остров Россия. (Перспективы российской геополитики) // Полис. – 1993. – № 5. 23. Шахназаров Г. Цена свободы: Реформация Горбачева глазами его помощника. М.: Изд. Россика х Зевс, 1993, с. 608. 24. Полис. – 1995. – № 1; Элементы. – 1992. – № 1, 2, 1993. – № 3, 4, 1994. – № 5; Международная жизнь. – 1994. – № 10; Вестник МГУ: Серия 12. – 1993. – № 4. [c.209]




Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 |

Оцените книгу: 1 2 3 4 5

Добавление комментария: