Название: Свобода личности в массовой коммуникации - Корконосенко С. Г.

Жанр: Социология

Рейтинг:

Просмотров: 1200

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 |




2.2. Идеалы и реалии коммуникационной свободы в политическом измерении

Ориентиры в политологии медиа

Выбор политического угла зрения на коммуникационную свободу еще далеко не означает, будто бы уже обозначены сколько-нибудь определенные параметры анализа. На самом деле здесь методологическое самоопределение только начинается. Обманчивая ясность исчезнет, как только мы примем во внимание как минимум три обстоятельства.

Во-первых, политика как сфера выражения социальных интересов охватывает разнообразные аспекты коммуникационной теории и практики. Ее влияние явно сказывается на содержании информационного права (и в

этой связи возникает опасность свести изучение коммуникационной свободы к рутинным ссылкам на гражданские права человека). Политические мотивы улавливаются в организации системы СМИ, они яснее ясного звучат в высказываниях публицистов по общественно значимым вопросам, они предопределяют характер «закадровых» отношений между чиновниками, бизнесменами и редакторами… Нас же интересует конкретный предмет – коммуникационная свобода личности как ценность для политики, политиков и политической мысли. Этот особый предмет интереса может затеряться в необъятных просторах взаимосвязей политики и массовых коммуникаций.

Во-вторых, с другой стороны, в литературе последних лет все настойчивее проводится мысль о том, что медиа в самой своей сути принадлежат политике, сливаются с нею. В свою очередь и политика якобы полностью уходит в мир массовой информации и коммуникации. Такие конвергентные версии звучат на уровне докторских диссертаций по политологии: «Современный политический процесс перенесен сегодня во многом в информационное пространство. Местом столкновения интересов различных субъектов политики… в информационном пространстве являются СМИ». И далее: «в генетике самих российских СМИ заложена установка на действия с целью сохранения политического пространства государства, что вытекает из самого факта возникновения СМИ в России. Эта миссия изначально была возложена на СМИ, и эта миссия до сих пор является в поведении СМИ определяющей, поскольку выражает их общественное

призвание»26. Не станем сейчас оспаривать отождествление реального функционирования политических институтов с его публичным оглашением (в СМИ). Равным образом не будем опровергать мнение, будто конъюнктурный исторический факт – волевое решение императора Петра I о создании первой российской газеты – дает ключ к исчерпывающему пониманию общественного призвания прессы. Такое происхождение прессы и в самом деле не было правилом в других странах. Но в принципиальном плане важно, что наш дальнейший анализ свободы в политическом аспекте утратил бы смысл, согласись мы со стремлением упростить ее измерение до одной лишь политики или хотя бы политики по преимуществу.

В-третьих, ценность коммуникационной свободы с трудом поддается обнаружению в области политической практики, если вообще ее можно уловить. Она, несомненно, присутствует здесь, поскольку к свободе стремятся, она в той или иной степени реализуется и ею, как предполагается, дорожат. Но осознание ее как ценности не выражается непосредственно в поведенческих актах, скорее, можно говорить о ценностной мотивации при выборе стратегии поведения и совершении конкретных действий. Установить корреляцию между поведением и его ценностной мотивацией не всегда представляется возможным, тем более что в политике за поступками нередко скрываются совсем не те мотивы, которые оглашаются публично.

Попытаемся найти пути преодоления названных сложностей. В первую очередь, надо отказаться от безмерной широты ассоциации массмедиа с миром политики. В многоцветном спектре политической науки наша зона выглядит сравнительно узкой – та и такая политология, которая целенаправленно занимается проблематикой медиасферы. Уточним: занимается не столько использованием массмедиа в интересах государства, партий, гражданских движений, сколько их собственным состоянием, организацией, содержанием, функционированием, развитием и т. п. – в связи

26 Балынская Н. Р. Специфика участия средств массовой информации в политическом процессе современной России : автореф. … докт. политич. н. Екатеринбург,

2009. С. 21–23.

и под воздействием политики. На наш взгляд, речь должна идти о компетенциях особой субдисциплины – политологии медиа.

Авторам уже приходилось решать подобную задачу, когда они обосновывали теоретическую конструкцию политологии журналистики27. Предложенная тогда логика рассуждений в общем плане приемлема и в данном случае.

Прежде всего, корректным представляется именно название

«политология медиа» (изучение медиа под политическим углом зрения), а не, скажем, «медиаполитология» (политический анализ в медиа). К объекту изучения в политологии медиа возможны как минимум два подхода. Идя «от политической науки», мы назовем объектом политику – генеральную для данной науки область анализа. Двигаясь «от теории медиа», мы, естественно, будем считать объектом медиа, сосредоточившись на фактах и проблемах их жизнедеятельности; при этом изучение политических отношений, в которые вовлечены массмедиа, окажется частным случаем применения

универсальной методологии массово-коммуникационной теории.

Очевидно, что конкуренция между двумя областями знания способна привести скорее к поглощению одной науки другой, чем к рождению оригинальной синтетической дисциплины. Чтобы предупредить возникновение этой коллизии, надо точно определить характер взаимоотношений теории коммуникации со смежными науками, в ряду которых политология представляет собой частный случай от общего правила. Объект общего интереса всегда помещается в зоне пересечения

(«наложения» друг на друга) теории медиа и другой отрасли обществоведения. В нашем случае это будет зона пересечения политологии и массово-коммуникационной теории.

27 Журналистика и социология’2001. Политология журналистики / ред.-сост. С. Г. Корконосенко. СПб., 2002; Журналистика в мире политики : исследовательские подходы и практика участия / ред.-сост. С. Г. Корконосенко. СПб., 2004 и др. издания.

Для наглядности прибегнем к возможностям графического отображения материала. На схеме 1 видно, что политология медиа питается

идейным содержанием из двух смежных областей знания.

Схема 1. Объект политологии медиа

При данном подходе в объект политологии медиа войдут, с одной стороны, политические идеи и деятельность, с другой стороны – идеология и практика функционирования медиа. Это не два раздельных объекта, а элементы двусоставного комплекса. Для принципиального решения методологической проблемы не имеет существенного значения, как именно понимается содержание самой политологии и массово-коммуникационной теории, какие концептуальные споры идут внутри каждой из них: политология медиа принимает «готовую продукцию», результаты жизнедеятельности своих прародителей. Добавим, что методологическое двуединство имеет глубокий смысл не только для науковедческих дискуссий. Оно служит залогом успешного разрешения конкретных познавательных задач, с которыми не всегда удается справиться при монодисциплинарном подходе. По необходимости каждая из методологий способна тестировать свою «напарницу» на корректность заключений и предоставлять ей

«проверочный материал».

Определившись с объектом, мы получаем возможность описать предмет изучения. Он находится в прямой зависимости от логики определения объекта. Предметом изучения в любой дисциплине становится сторона, аспект, угол зрения на исследуемые объекты. Для нас принципиально важно установить – что выходит на первый план как

материал для анализа. Будут ли это политические институты, процессы, сознание и т. п., преломленные и отраженные в медиа, или – сами по себе массовые коммуникации, в которых преломляется и отражается мир политического. Вопрос можно поставить иначе: то ли это будут взгляды политологов на медийную практику «со стороны» (не исключено, что и свысока), то ли – реальное бытование массмедиа, их профессионально- ценностные установки, концепции, организационно-структурные модели, содержание, методика деятельности, рассмотренные в свете практической политики и научного знания о ней.

Казалось бы, простое решение напрашивается через использование слова «взаимоотношения», к которому в подобных ситуациях нередко прибегают науковедческие источники. Например: взаимоотношения

политики и прессы, редакционной стратегии и политической жизни, партий и СМИ и т. п. Однако в приведенных примерах слышится скорее нежелание определиться, чем прямой ответ на коренной вопрос. Поставив во главу угла взаимоотношения, мы оказываемся как бы между политологией и теорией медиа, не примыкая ни к одной из научных дисциплин. Оставаясь же в пределах массово-коммуникационной теории, мы обязаны сосредоточить главное внимание на медиа и рождающихся в связи с ними идеях, доктринах, течениях. Мы склоняемся ко второму варианту, и эта позиция отражена на схеме 1, где преобладающая часть политологии медиа помещается в

границах теории медиа.

Двойственную сущность предмета политологии медиа можно описать следующим образом: из мира массовых коммуникаций в предмет входят те их стороны и проявления, которые находятся под прямым воздействием политики; из мира политики – факты, обстоятельства и процессы воздействия на медиасферу. Политика несет в себе факторы, определяющие функционирование массовых коммуникаций и направления происходящих с ними изменений, в то время как сама по себе она образует объект и предмет анализа других наук, прежде всего политологии.

Таким образом, предмет политологии медиа выглядит как взаимосвязанные с политикой теории, явления и тенденции развития массовых коммуникаций. Методологическая база его исследования предстает в виде синтеза теоретико-коммуникационных и политологических идей и концепций (при том, что сами они движутся, существуют в плюралистическом многообразии, далеки от совершенства и т. д.). Если последовательно держаться тезиса о приоритетности медиа по отношению к политике (речь, конечно, идет только о фокусе внимания конкретной

научной субдисциплины), мы и здесь должны исходить из того, что главная роль принадлежит теоретико-коммуникационным подходам.

Вторая из названных выше сложностей заключается в абсолютизации политики как сущностной характеристики СМИ и, шире, массовых коммуникаций. Ссылки на отечественную специфику, особую генеалогию российской прессы как продукта государственности здесь мало оправданы. Фактически, позиции сторонников российской специфичности парадоксальным образом смыкаются с ведущими идеями западной политологии медиа (будем пользоваться этим понятием), которые, надо заметить, имеют более детализированное обоснование. К примеру, о нормативных теориях прессы отчетливо и бескомпромиссно говорится, что они выстраивают «отношения по линии медиа/демократия»28, и с этим утверждением западные исследователи, в большинстве своем, не стали бы спорить. Скажем больше: именно в западной традиции политический статус медиа поднимается до уровня, на котором действуют государство, крупный бизнес и гражданское общество. В работах авторитетного финского ученого К. Норденстренга это соотношение сил выражено так (схема 2)29:

28 Carpentier, Nico. Coping with the Agoraphobic Media Professional: a Typology of Journalistic Practices Reinforcing Democracy and Participation // Reclaiming the Media. Communication Rights and Democratic Media Roles / ed. by Bart Cammaerts and Nico Carpentier. Bristol (UK); Chicago (USA), 2007. P. 158.

29 Норденстренг К. Структура медийной этики, или Как регулировать этические вопросы в демократическом обществе // Саморегулирование журналистского сообщества: опыт и проблемы жизнедеятельности : перспективы становления в России / под ред. Ю. В. Казакова. М., 2003. С. 9–11.

 

Государство   Капитал

Медиа

Гражданское общество

Схема 2. Место медиа в условиях современной демократии (по К. Норденстренгу)

Не покидает, однако, сомнение в том, что отведенное медиа место принадлежит им по праву. Если под демократией понимать распределение власти (как потенциала) и процесс ее осуществления, то с какой стати здесь появляются медиа? Для ясного видения подлинной расстановки сил «вокруг» власти надо различать тех, кто фактически участвует в ее реализации, и тех, кто лишь претендует на роль действующего лица, даже если это делается назойливо и напоказ. Критик и резонер (например, пресса) явно не в состоянии принимать решения и нести за них ответственность, в отличие от представителей государства и вовлеченных в политику деловых кругов.

Между тем бурная имитация своей равновеликости государству, бизнесу, партиям, свойственная современной прессе, побуждает теоретиков всерьез принимать ее амбиции. Научные сочинения пестрят выражениями

«медиатизация политики», «пресса как политический субъект» и т. п. Некоторые отечественные исследователи до крайности усиливают и обостряют тезисы о самостоятельности медиа в политической практике, отводя им ведущую роль. «Повышение независимости СМИ увеличивает их кратологический (властный) потенциал. СМИ становятся самостоятельным

социально-политическим актором, действующим по собственной логике в соответствии со своей автономной структурой. Законодательный потенциал медиакратии заведомо превышает полномочия парламента…»30.

Однако в отечественной политологической литературе утвердились более традиционные и взвешенные взгляды на расстановку сил в реальной политике. Хотя у конкретных массмедиа есть собственные цели, все-таки в первую очередь они «выполняют конструктивную функцию артикуляции различных общественных интересов, конституирования и интеграции политических субъектов. Они обеспечивают представителям различных общественных групп возможность публично выражать свое мнение,

находить и объединять единомышленников, сплачивать их общностью целей и убеждений, четко формулировать и представлять в общественном мнении свои интересы»31. Думается, что такой характеристике политической реальности соответствует картина структурно-функциональных связей массмедиа в политическом мире, отраженная на схеме 3.

Стоит лишь отказаться от соблазнительного преувеличения роли медиа как некой квазивласти, и отпадет необходимость рассматривать их в качестве

«только политики». Мы будто бы освободим пространство для анализа их связей в других сферах и с другими, неполитическими, агентами: в сфере культуры и информации, просвещения и межличностных коммуникаций и др. Значит, политика останется отдельным аспектом функционирования и исследования медиа, с относительно узким и специфическим набором задач.

Надо заметить, что преувеличение роли коммуникаций наносит ущерб и самой политике – сначала в теории, а затем и в опирающейся на нее практике. В новейшей литературе встречается вывод о том, что «именно подсистема политической коммуникации обеспечивает устойчивость политической системы, основным признаком которой является сохранение

30 Дугин А. Искусство смотреть телевизор : эссе о медиакратии // Лит. газета. 2002.

25–31 дек.

31 Пугачев В. П., Соловьев А. И. Введение в политологию : учебник. Изд. 3-е,

перераб. и доп. М., 2000. С. 300.

информационно-коммуникативных связей»32. Однако история и современность знают немало примеров устойчивых режимов (в частности, тоталитарных и диктаторских), которые делали ставку отнюдь не на горизонтальные потоки информации, а, скорее, на административную или военно-полицейскую силу. Впрочем, и демократия держится не на одном лишь информировании, а вырабатывает многомерную композицию правовых, организационных, административных, военных и иных факторов устойчивости. Оставляя без внимания эти широко известные факты, можно

допустить опасные просчеты в государственном строительстве.

 

Капитал

Медиа

 

Медиа

 

Государство

 

 

Гражданское общество

Медиа

 

Схема 3. Структурно-функциональные связи массмедиа в условиях демократии

Третья проблема – невыраженность ценностного отношения к коммуникационной свободе в политической практике – принципиально не может быть снята в теоретическом исследовании. Возможно, она поддается решению через выполнение эмпирических измерений, однако мы такими данными не располагаем. Нельзя к тому же исключать из внимания то обстоятельство, что в необъятном медиапространстве с политикой теснее

32 Коданина А. Л. Политико-коммуникационные технологии в деятельности представительства Президента Российской Федерации в Приволжском федеральном округе (2000-2008 гг.) : автореф. … канд. политич. н. Н. Новгород, 2010. С. 16.

всего соотносятся политические коммуникации. Они, по характеристике исследователей этого явления, представляют собой «информационное воздействие политических акторов друг на друга и окружающую социальную среду (общество) по поводу власти, властно-управленческих отношений в обществе. <…> Подсистема политической коммуникации преследует цель упорядочить движение огромного массива циркулирующей в обществе информации…». В этой трактовке не остается места для свободного,

«неупорядоченного» выбора информационного поведения. Добавим, что цитируемый автор строит свои заключения в русле «политической кибернетики как когнитивной метатеоретической конструкции, концептуально отображающей наиболее общие закономерности информационного взаимодействия и обмена на уровне политической

системы и общества в целом»33. Нас же, в конечном счете, интересует совсем

другой уровень – личность, с ее несистемным ценностным набором. Который, как можно предположить, вряд ли доступен рационалистскому пониманию политической кибернетики.

Невыраженность ценностного отношения к коммуникационной свободе в политической практике вынуждает нас разделить тему на две составляющие – политическая идеология и политическая практика. Первая предстает в виде документов, программных заявлений, высказываний, научных публикаций и, соответственно, доступна для анализа и оценок. Вторая будет представлена, скорее, как совокупность мысленных проекций и логических связей.

Прежде всего сказанное относится к зависимости практики от идеологии. Будем исходить из того, что политическая действительность воплощает и материализует тот духовный материал, который ей предлагают идеология и философия. Как пишет финский исследователь медиаполитики в современной Европе, «анализ политики касается не столько того, что

33 Грачев М. Н. Политическая коммуникация: теоретические концепции, модели,

векторы развития. М., 2004. С. 64, 91, 114–115.

означают понятия или слова, например, свобода, разнообразие или демократия, а, скорее, анализа того, что они делают, каков способ их функционирования в связи с другими элементами… Соответственно… наше намерение состоит не в том, чтобы искать основы понятий или предлагать новые определения, но в том, чтобы находить противоречия, разночтения и значимые случаи в их текущем использовании в политике»34.

Итак, первоначально попытаемся рассмотреть свою тему через призму

политической идеологии, по возможности избегая неуместных в данном исследовании риторичности и отстранения от реалий медиасферы.

Коммуникационная свобода в лабиринтах политической культуры

История и современная общественная практика подарили исследователям выразительный прецедент – решение проблем коммуникационной свободы в США. Без обращения к нему любое такое исследование было бы неполноценным. Суть американской версии бесчисленное множество раз описана в литературе, в том числе учебной. Поэтому, не повторяя в подробностях общеизвестное, мы сосредоточимся главным образом на том, насколько этот опыт может быть признан универсальным и приемлемым в других странах, включая, разумеется, Россию.

Будем опираться на работу профессора Джона У. Джонсона, размещенную в коллективной монографии американских авторов, которая призвана представить миру принципы демократии в США35. В этой обширной публикации освещены и исторические, и идеологические, и юридические аспекты темы.

Центральная социально-политическая идея публикации выражена следующими словами: «В обществе, претендующем на то, чтобы считаться

34 Karppinen, Kari. Making a Difference to Media Pluralism : a Critique of the Pluralistic

Consensus in European Media Policy // Reclaiming the Media. P. 10.

35 Джонсон Дж. У. Роль независимых средств массовой информации // Материалы о демократии. URL: http://www.infousa.ru/government/dmpaper8.htm.

действительно демократическим, выражению идей в виде публикаций, независимо от того, делается ли это в газетах, журналах, книгах, брошюрах, на телевидении или… в Интернете, должна быть обеспечена высокая степень защиты». Несомненно, что перед нами декларация ценностного восприятия свободы слова – выраженная если не в буквальной форме, то имплицитно: защите обычно подлежит то, что представляет собой ценность. И это отчетливо политико-идеологическая трактовка вопроса, коль скоро во главу угла ставятся интересы демократии. Автор делает дополнительные акценты на политике, когда сообщает, что «американские суды обычно предоставляли политическим высказываниям бóльшую защиту по сравнению с другими видами самовыражения. Это не вызывает особого удивления, так как американская демократия в немалой степени – продукт политической критики, направленной против практики британского господства в Северной Америке в конце XVIII в.». Под другими видами подразумеваются,

например, коммерческая реклама, непристойность и т. д. Обобщая, скажем, что коммуникационная свобода здесь понимается как политическая ценность демократии.

Второе существенное обстоятельство заключается в том, что автор – историк по роду научных занятий – прослеживает эволюцию свободы слова как общенациональной ценности. Обычно в подобных публикациях внимание концентрируется на начальной точке долгого процесса – на принятии первой поправки к Конституции США, которая гласит: «Конгресс

не должен принимать законы... ущемляющие свободу слова или печати». Тем самым исходный пункт анализа становится и его конечной точкой. Однако на самом деле опыт освоении первой поправки длился в течение двух веков, проходя этапы решения таких существенных вопросов, как взаимоотношения свободы слова с клеветой, особыми обстоятельствами военного времени, репутацией общественных деятелей и др. Процесс не завершился и в настоящее время, он представляет собой постоянную практику американской демократии.

Третье обстоятельство, как бы в развитие предыдущего, связано с ролью тех институтов и действующих лиц, которые активнее всего способствовали утверждению коммуникационной свободы как нормы общественной жизни. Это не кто иной, как судебная система США точно определила, что данная концепция означает на практике, поскольку своими решениями суды последовательно защищали ее «в борьбе с силами в американском обществе, которым было не по себе из-за слишком большой свободы печати». И это журналисты создали климат, который способствовал законодательному расширению свободы печати (приводится конкретный пример – журналисты-«разгребатели грязи» в начале ХХ в.).

Здесь мы остановимся в изложении американской версии коммуникационной свободы, ибо, в конечном счете, она нас интересует с точки зрения своей применимости повсеместно – и прежде всего в России. У авторов цитируемой монографии, похоже, нет сомнений на сей счет.

«Конечно, этот уникальный опыт присущ исключительно культуре и истории США, – пишут они, – но общие принципы, вытекающие из него, широко применимы и в других демократических обществах».

Следуя логике американских специалистов, сказанное в первую очередь относится к политико-правовому закреплению коммуникационной свободы. Не случайно их очерк, как и другие подобные материалы, берет начало с упоминания Билля о правах. Эта идея, действительно, воспринята российским законодателем, который выразил ее ценностное содержание даже в более определенных словах, чем это сделано в США. В ст. 2 Конституции РФ провозглашается, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью; в ст. 7 говорится о том, что политика государства направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека; наконец, часто цитируемая ст. 29 гарантирует каждому свободу мысли и слова, а также свободу массовой информации. По нашему мнению, здесь сделан шаг вперед в понимании масштаба явления и форм его существования. По меньшей мере, соединение мысли и слова в едином

контексте свободы позволяет охватить максимально широкое пространство духовной жизни личности. При буквальном прочтении американская формулировка выглядит не такой широкой и даже несколько старомодной, а потому нуждается в дополнительном толковании. Выражая принятую в его стране позицию, Дж. Джонсон пишет, что на протяжении всей американской истории свобода слова и свобода печати оставались взаимосвязанными в

умах как общественности, так и судей, которым приходилось вести процессы в отношении свободы выражения идей в форме публикаций.

Казалось бы, задача нашла необходимое и достаточное решение. Однако в действительности сюжет развивается, как в классическом детективе, где самая очевидная версия тут же опровергается, да и все последующие оказываются не более надежными. В постперестроечные годы европейские наблюдатели с удивлением обнаружили, что «крах коммунизма не означает замену тоталитарной и несвободной системы демократической и свободной…. <…> Законодательства и формальных прав недостаточно, чтобы гарантировать формирование свободных и либеральных институтов

медиа, которые контролируют работу правительства». И далее: «Результатом не была победа либеральных идей, как можно было бы ожидать, базируясь на старой модели четырех теорий. <…> Проблемы контроля и регулирования не так просты, как они представлены в традиционных теориях прессы»36. Это,

по оценке наблюдателей, главный урок, который политическая теория медиа

должна извлечь из новейшей истории России.

Возможно, секрет, как часто бывает, кроется в деталях – в данном случае нюансах юридических формулировок? В литературе высказывается мнение, что в трактовке коммуникационной свободы конституционные акты США и России, при их видимом сходстве по форме, различаются по

36 Nordenstreng, Kaarle, and Pietiläinen, Jukka. Normative Theories of the Media: Lessons from Russia // Media, Communications and the Open Society / ed. by Yassen N. Zassoursky and Elena Vartanova. Moscow, 1999.P. 150, 154,155.

существу, и это сравнение не в пользу нашей правовой системы37. Критический взгляд на фундаментальные основы отечественной демократии, безусловно, полезен и плодотворен. Но если последовательно развивать эту критическую линию, то в конце концов придется признать, что единственно возможный путь пролегает через торжество либертарианской модели в ее американском исполнении. Вряд ли такая теоретически «стерильная» идея вступит в гармонию с реальной политической историей. Например, нет никаких перспектив у предложений переписать Конституцию РФ. Но главное сомнение относится даже не к сложности следования американскому

эталону, а к тому, что его и в самом деле можно применять как

универсальное лекало.

Европейские государства развивались по собственной «формуле». Она, в частности, не включает в себя этапы истории, связанные с политическим противостоянием бывшей метрополии, столь явно предопределившим либертарианские пристрастия американских законодателей, политиков и журналистов. Правда, в послевоенные годы трансляция теорий из-за океана во многом повлияла на исследования медиа и медиаполитику в Европе.

Денис Маквейл считает, что занимаясь поиском разнообразия медиаотрасли на континенте, «мы не замечаем слона в гостиной, в данном случае – Соединенных Штатов, так как на начальном этапе отрасль была полнее всего развита в США, и его история в Европе может пониматься как принятие, в той или иной степени, доминирующей американской парадигмы после Второй мировой войны»38. Тем не менее, при сходстве базовых постулатов, разнообразие существует, и примером тому служит Германия

37 Слуцкий П. А. Гарантии свободы слова: фундаментальные различия в конституциях РФ и США // Журналистика в мире политики: диалоги о свободе : мат-лы секционного заседания Дней Петербургской философии-2009 / ред.-сост. И. Н. Блохин, С. Г. Корконосенко. СПб., 2010.

38 McQuail, Denis. Diversity and Convergence in Communication Science : The Idea of “National Schools” in the European Area // Communicative Approaches to Politics and Ethics in Europe : The Intellectual Work of the 2009 ECREA European Media and Communication Doctoral Summer School / ed. by Nico Carpentier, Pille Pruulmann-Vengerfeldt, Richard Kilborn, others. Tartu, 2009. P. 282.

(конституционное законодательство которой сильно повлияло на содержание Конституции РФ). Здесь в области свободы слова введен обширный реестр ограничений и запретов, в том числе препятствующих дискриминации определенных групп населения, клевете, оскорблению религиозных чувств и нравственности и т. п.39 В Конституции ФРГ недвусмысленно говорится, что каждый, кто использует свободу выражения мнений, в частности свободу печати, преподавания, собраний и др., для борьбы против основ свободного демократического строя, утрачивает эти основные права. На российских психологов – специалистов по медиапедагогике, изучавших опыт Германии, произвело сильное впечатление то, как «детально проработано законодательство, регулирующее деятельность СМИ и обеспечивающее защиту психики молодежи, чести и достоинства граждан… Здесь, – отмечают авторы публикации, – существует полярно противоположное американскому отношение к свободе СМИ. Она не считается неприкосновенной, а, наоборот, используется в качестве инструмента социальной конфликтотерапии»40.

Французская национальная школа также заявляет о своей

относительной автономии в понимании общественной роли медиа, особенно на фоне глобальных политических процессов. «Как и в большинстве европейских стран в 20-ом столетии, французские исследователи привыкли обращаться к американским, и шире – англосаксонским авторам в поисках теорий, которые могли бы помочь подкреплять “вечное обещание рая коммуникационных технологий”», – делает признание профессор Б. Кабедош. Однако в дальнейшем во Франции стало набирать силу критическое отношение к универсальным моделям коммуникации, особенно функционалистского и структуралистского толка. В частности,

«глобализация побуждает некоторых думать об управлении миром; логика ретерриторизации толкает нас к рассмотрению встречи культур в понятиях

39 Законы и практика СМИ в одиннадцати демократиях мира (сравнительный анализ) / ред. под общ. рук. М. А. Федотова. М., 1996. С. 56.

40 Волков Е., Сарычев В. Средства массовой иллюзионистики : опыт медиа- педагогики в ФРГ // Школьный психолог. 2000. № 45, 46. URL: http://psy.1september.ru/2000/45/13.htm, http://psy.1september.ru/2000/46/4.htm 19.05.2009.

гибридизации и к разговорам о глокализации. Этот призыв должен был встретить широкий отклик во Франции… Французская наука не только объединила эти измерения, но также и критически переосмыслила их»41. Впрочем, идея личной свободы как базовой политической и гуманитарной ценности, разумеется, сохраняется, при всем разнообразии

национальных школ и моделей медиа. И при этом она не получает абсолютных гарантий своего осуществления. Доказательства не приходится долго искать – их поставляет текущая практика медиа в политическом пространстве, по обе стороны географического и теоретического океана.

Как пишут комментаторы, всем известна череда скандалов, разразившихся в США в связи с массовым прослушиванием телефонных разговоров американцев их собственными спецслужбами. Люди, всерьез верившие в провозглашаемые администрацией демократические идеалы, крайне возмущены подобными признаками тоталитаризма. На это американская администрация решила дать «железное» по своей логике объяснение, которое ставит ее действия над законом: представители администрации указали, что «прослушивание телефонов американцев законно, и президент США имеет право дать такое указание, но доказать это невозможно, поскольку будет нарушена государственная тайна». Отговорки о государственной тайне всегда имели большой вес в борьбе против американского законодательства. Спецслужбы США начали перехват телефонных разговоров американцев сразу после того, как телефон превратился из предмета роскоши в массово распространенное средство

коммуникации, а именно после вступления страны в Первую мировую войну. С тех пор практически все президенты в той или иной мере пользовались услугами «большого уха»42. Добавим, что по данным опроса, проведенного

41 Cabedoche, Bertrand. Communication and Media Studies: The French Tradition(s). Keys Concepts and Key Schools // Communicative Approaches to Politics and Ethics in Europe. P. 295, 304–305.

42 Туманов Александр. Место закона в США заняла гостайна // KM.RU. 2006. 13 июня. URL: http://www.km.ru/magazin/view_print.asp?id={8065783A-8E84-4123-863B- E0F28CE3CAC4}&data=.

исследовательским центром «Pew Research Centre», менее трети американцев верят в факты, излагаемые в прессе. 60 процентов опрошенных считают, что СМИ предвзяты и необъективны, и лишь 20 уверены в объективности печатных изданий и их неподвластности политическим силам43.

Наконец, сомнению подвергается даже сама возможность беспрепятственного обмена мнениями. Как пишет американская исследовательница, «Конституция защищает право на свободу слова; однако она не защищает людей от возможных последствий, связанных со свободными высказываниями. Вы имеете право хранить молчание. Другими словами, свобода слова означает защиту от правительственной цензуры, но она не охраняет человека от социальной цензуры или от необходимости соблюдать социально выработанные стандарты приемлемой или недопустимой речи... <…> Массмедиа используют фрейминг [термин из словаря медиаполитических технологий. – С. К.] не только для того, чтобы удерживать приемлемый общественный дискурс в определенных границах, но также и чтобы помогать гражданам понимать и чувствовать, как этот дискурс вписывается в более широкую тенденцию, событие или социополитический контекст...

Если противоположная позиция будет выражена публично и воспринята как угроза общественному строю, то для нее будет разработан фрейм позиции меньшинства… и люди, которые выражали эту позицию, могут быть наказаны – таков способ воспрепятствования дальнейшему выражению этой позиции»44.

Не менее выразительны факты из жизни европейских государств. Один

из ежегодных докладов международной организации «Репортеры без границ» открывается следующей констатацией: «2006 был чрезвычайно тревожным годом для свободы прессы в Европе, не только в странах, чьи правительства

43 Галлямова Гузель. Американцы не доверяют собственной прессе // ИА «Татар-

информ». 2009. 23 окт. URL: http://professionali.ru/Topic/17861795.

44 Bell, Jamel Santa Cruze. Mass Media, Muted Voices, and the Case of the Dixie Chicks

// Global Media Journal. 2010. Spring. URL:

http://lass.calumet.purdue.edu/cca/gmj/editions/american/dialogue/bell.htm.

по понятным причинам вызывают беспокойство, но также и в странах – членах Европейского Союза (EU). <…> Круг тем, которые можно свободно освещать, также сузился, это относится к ущербу репутации государства или к отрицанию и упоминанию событий истории, вызывающих опасность, или к юридической практике». В качестве примеров приводятся ссылки на полицейскую слежку за независимыми журналистами в Германии, конфликт президента с критикующей его прессой в Польше, увольнение редактора газеты за перепечатку карикатур на Пророка Мухаммеда во Франции… Конечно, не обходится и без описания «мрачной ситуации» в России45.

Наконец, еще одно обстоятельство побуждает сомневаться в

спасительности какой-либо апробированной политической идеологии свободы. По своему идеологическому весу оно способно превзойти все другие критические соображения. Речь идет о том, что среди российских исследователей нет согласия по коренному вопросу – а именно о

приемлемости западной модели демократии в принципе. Она далеко не всеми специалистами воспринимается как совершенное воплощение моральных ценностей. Так, политологи национально-патриотической ориентации заявляют следующее: «не дан (да и не может быть дан в силу того, что его

не существует) ответ на главный вопрос: почему именно демократия должна быть единственной возможной формой государственного устройства, ради насаждения которой одному из государств мира дозволено вмешиваться

во внутренние дела всех остальных? И почему аналогичные действия не могут быть предприняты, например, монархическими странами

в отношении демократических?

Демократия – это не религия, оставленная человечеству в наследство одним из пророков. Мировое сообщество отказывается ставить безусловный знак равенства между этой лишь одной из возможных форм устройства

45 2007 Annual Report/ Europe and the Former Soviet Block. Reporters without Borders. P. 109. URL: http://www.rsf.org.

общества и реальными общепринятыми ценностями: моралью,

благодетельностью, верой»46.

Применительно к России определяющее значение морали для политического жизнеустройства акцентируется особенно резко – в частности, в работах, посвященных традициям отечественной политологии.

«Взаимоотношения между субъектом и объектом власти в русском либерализме рассматриваются на взаимовыгодной основе, так как они нуждаются друг в друге. Сотрудничество между участниками достигается в случае их нравственного осознания начал творческого служения по отношению друг к другу во имя единства государства. Здесь системообразующим элементом власти становится принцип доверия, который внутренне переживаем как объектом, так и субъектом власти»47.

Мы приводим эти суждения вовсе не для того, чтобы ниспровергнуть

западные демократические идеалы, а для демонстрации – еще раз – ценностного раскола «внутри» российского политологического сообщества. Наши собственные гражданские чувства отданы демократии, и именно с ней мы связываем перспективы коммуникационной свободы. Но, по всей видимости, раскол не удастся преодолеть, если уповать на волевые усилия или в директивном порядке насаждать некую одноцветную доктрину.

На наш взгляд, о политико-идеологическом понимании свободы в современной России надо говорить как о явлении становящемся, движущемся и обретающем себя в процессе движения. Так, как говорится о более объемном явлении – о политической культуре. «Несмотря на сохраняющийся в значительной степени российский традиционализм, – пишут исследователи демократии, – политическая культура общества становится более восприимчивой к влиянию извне… Россия впитывает в себя те характерные черты инородной политической культуры, которые на

46 Орлов А., Пугаченко А. Неверный путь США. Что может и должна сделать Россия? Ч. 1. 2006. 17 марта. URL: http://www.km.ru/infowar/index.asp?data=17.03.2006%2014:00:00&archive=on.

47 Рожнева С. С. Либеральная концепция государственной власти в работах мыслителей русского зарубежья : автореф. дис. … канд. политич. н. СПб., 2006. С.13.

данном этапе развития в наибольшей степени отвечают потребностям общества и которые общество в состоянии перенять. И отвергаются такие черты, которые входят в непреодолимое противоречие с генотипом российской политической культуры и к восприятию которых большинство граждан России еще не готово. Все это свидетельствует о том, что страна должна пройти значительный временной отрезок, в ходе которого вследствие собственной социальной и культурной эволюции… сформируется политическая культура демократической России»48.

Надо полагать, текущая история сама определит длительность периода

эволюции – меньшую или большую. Впрочем, правильнее было бы вести речь о завершении лишь какого-либо этапа развития, поскольку с существованием «конечной точки» самой по себе эволюции диалектическое мышление примириться не в состоянии. Но в данном случае для нас принципиально важным моментом представляется погружение коммуникационной свободы в контекст политической культуры. Не имея возможности отвлекаться на ее специальное рассмотрение, заметим все же, что коммуникационная свобода (как феномен политического сознания и факт политического бытия) относится к политической культуре общества как частное к общему. Иными словами, было бы утопией строить отношения свободы в «одной отдельно взятой» сфере массовых коммуникаций, если общественная жизнь в целом не разделяет и не принимает идеалы свободы как универсальный императив.

В общественной науке существует традиция, связанная с рассмотрением демократии и гражданского общества как порождений определенного типа культуры. Соответственно, основные препятствия на пути к реальной демократии усматриваются в сфере сознания и поведения населения, отнюдь не в политике властей или, скажем, средств массовой информации. Превращение государства в исполнителя воли гражданского

48 Баранов Н. А. Эволюция современной демократии : политический опыт России :

автореф. дис. … докт. политич. н. СПб., 2008. С. 38.

общества «в решающей мере зависит от состояния гражданского сознания россиян, которое в условиях обретенной свободы определяет их поведение либо как граждан, либо как подданных. Наблюдение за нашей политической жизнью… свидетельствует о достаточно сильной еще социально- психологической потребности людей отдавать свою свободу некоей внешней силе и тем самым ощущать себя подданными державы и (или) церкви, “солдатами партии”… быть послушными исполнителями высшей воли –

воли вождя, лидера, генерала, президента, церковного иерарха...»49.

Не будем предаваться иллюзиям насчет «вековой отсталости» нашей страны от генетически свободолюбивого Западного мира. История не раз демонстрировала, как целые европейские нации превращались в послушных исполнителей воли вождя – взять хотя бы Германию, Италию, Испанию, Португалию середины XX века. Да и в текущем столетии идеалы свободы вовсе не так устойчивы, как это записано в канонах европейской демократии. К примеру, под влиянием экономического кризиса более 70% жителей западных земель ФРГ заявили, что они не прочь пожить при социализме (то есть в условиях бывшей ГДР, с ее бесплатным образованием и здравоохранением и другими социальными благами). Социологический

опрос показал также, что треть населения и на западе, и на востоке страны («весси» и «осси») «не считают свободу главной политической ценностью и готовы променять ее на гарантированную работу, безопасность и социальную защищенность»50.

Перекидывая мост к проблематике коммуникационной свободы,

вслушаемся в программное заявление К. Норденстренга: «Если не на практике, то, по крайней мере, в идеальном мире теорий СМИ образ самодостаточных СМИ и образ общественности, пассивно потребляющей информацию, постепенно уступает место новому образу СМИ как

49 Каган М. С. Гражданское общество как культурная форма социальной системы // Социально-гуманитарные знания. 2000. № 6. URL: http://www.countries.ru/library/texts/kagan1.htm.

50 Борисов А. «Остальгирующие» немцы // С.-Петерб. ведомости. 2010. 2 апр.

продолжателей демократических традиций, стоящих на службе общественных интересов. <…> Гарантами свободы слова уже не являются СМИ и журналисты. Этим гарантом стала общественная среда – тот героически сражающийся за свободу слова авангард, а именно граждане, для которых свобода слова является гарантией как демократии, так и качества жизни»51. Оговорку «если не на практике, то, по крайней мере, в идеальном мире теорий» мы понимаем так, что нам предлагается еще не решенная в западном мире задача, если угодно – не решаемая в условиях «прогнивших государственных структур, натасканных на героические СМИ». При том, что

«переход СМИ из политического в экономический лагерь и превращение их в орудие элиты общества ничего хорошего не влечет для дела демократии, поскольку в этом случае остальной части общества будет предписана роль потребителей и наблюдателей»52.

Мы очередной раз убеждаемся, что попытки глубоко и с расчетом на

долгую цивилизационную перспективу осмыслить коммуникационную свободу побуждают специалистов к преодолению стандартных решений, вчерашних и сегодняшних. Им приходится искать новую парадигму мышления. Характерно, что с этим сталкиваются не только исследователи медиасферы, но и представители других отраслей обществоведения. Вот, для примера, фрагменты полемического интервью социолога Л. Д. Гудкова сайту

«Полит.Ру». По его оценке, наши социологи работают так, «словно российское общество – это некоторый инвариант или вариант западного общества… но не посттоталитарное общество. В голову не приходит, что просто перекладывать весь теоретический аппарат современной социологии на язык родных осин крайне непродуктивно... <…> Социология возникла как дисциплина, изучающая переход общества от традиционного, иерархического, сословного к современному… там эту стадию развития современности уже прошли, а потому классическая социология там

51 Норденстренг К. Структура медийной этики, или Как регулировать этические вопросы в демократическом обществе. С. 14.

52 Там же. С. 14, 13.

завершает свое развитие... Для нас гораздо важнее проблемы гетерогенности разных социальных и культурных пластов, сочетания или взаимодействия разноприродных, разновременных и смысловых структур, столкновений между ними и очень большой неопределенности результатов этих столкновений»53.

Мы приходим к заключению о том, что для утверждения в обществе

коммуникационной свободы как политической ценности накоплен огромный теоретический, концептуальный материал. Он, однако, неоднороден и внутренне противоречив, а главное – не содержит однозначных ответов на вызовы современной практики. По меньшей мере, на наших глазах происходит переоценка формул и подходов, которые совсем недавно в теоретическом сообществе воспринимались как вечные или хотя бы надежные. Мы убеждаемся и в том, что утверждение этой ценности представляет собой, скорее, нескончаемый процесс духовного и социального труда, чем достижение конечной цели. Наконец, при обращении к политической практике неизбежно придется считаться с тем, что феномен коммуникационной свободы движется не только во времени, но и в

политико-культурном пространстве, включая конкретные исторические обстоятельства жизни определенной нации, свойственные ей социально- психологические реакции на политику, устоявшиеся формы политического поведения, приоритеты и пр.

Коммуникационная свобода в повестках дня

Рассуждая конкретно-исторически, мы должны будем отказаться от поиска эталонов коммуникационной свободы в других национальных культурах, равным образом как и в других периодах отечественной истории. При этом ни в коей мере не стоит отказываться от компаративистской методики. Горизонтальные и вертикальные параллели помогут точнее

53 Борусяк Л. «Наша нынешняя социология – это компьютер на телеге» : интервью с руководителем «Левада-Центра» Л. Д. Гудковым. 2009. 15 янв. URL: http://www.polit.ru/analytics/2008/11/13/gudkov.html.

определить контуры реальной политической ситуации, в которой формируется ценность личных свобод, включая свободу коммуникационную.

В этом плане особый интерес представляет сравнение со второй половиной 1980-х годов – периодом политической жизни в нашей стране, который получил наименование перестройки. С одной стороны, события перестройки происходили совсем недавно, они еще свежи в памяти не только старшего, но и среднего поколений, и до сих пор остаются в строю многие активные участники той борьбы за обновление общества – идеологи, политики, публицисты. В их сознании и поведении, volens nolens, сохраняются следы той поры – как ценностно-политические установки, представления о назначении и средствах массово-коммуникационной деятельности, роли личности в общественном прогрессе и др. С другой стороны, радикальное политическое переустройство уже стало фактом, прежние цели во многом утрачивают свою острую актуальность, население России приобрело новый социально-политический опыт. К тому же молодые генерации граждан не испытывают ностальгических чувств по отношению к неведомым им событиям и идейным борениям конца прошлого века.

Вернуться на 20 лет назад попытались публицисты и редакторы, собравшиеся за «круглым столом» в феврале 2009 года54. Они взялись осмыслить феномен «перестроечной» журналистики, к которой в большинстве своем были причастны, с проекцией на нынешнее состояние общества и прессы. Дополнительный свет на предмет обсуждения проливают другие заметные фигуры российской журналистики, чьи мнения вмонтированы в отчет о дискуссии. В центре внимания оказались такие яркие атрибуты того времени, как столичные издания «Огонек», «Московские новости», «Известия», «Век ХХ и мир», «Собеседник», «Независимая

газета», а также латвийские «Атмода», «Советская молодежь» и др. Этот опыт ретроспективного анализа оказался настолько значимым для нашей

54 Фанайлова Е. Оппозиция – нормальное состояние журналистики. URL:

http://www.svobodanews.ru/content/Article/1501041.html.

темы, в разных аспектах, что к содержанию беседы следует прислушаться повнимательнее. При ссылках на высказывания мы обойдемся без указания должностей многочисленных ораторов, чтобы «паспортные» данные не затеняли суть оценок и выводов.

Первая идея, которая явственно проступает из беседы, обращена к соотношению ценностей общества с личными устремлениями журналистов.

«Не журналистика была феноменальной, а общественная обстановка конца

1980-х годов была совершенно феноменальной, – убежден В. Лошак. – В таком времени надежд, наверное, страна жила после войны, победив в войне... На демонстрации выходили люди с личными лозунгами, с личными плакатами... <…> "Огонек" печатал огромное количество писем людей, писем противоречивых, тревожных, с огромным зарядом эмоций. И это был тот самый энергетический поток, который тащил журналистов и журналистику». Н. Иванова уточняет, что «называть журналистов героями вряд ли нужно. На самом деле, это было совместное нечто... И это было очень сильное движение журналистики. Движение того, что можно назвать "честная журналистика", которая вырвалась на свободу».

Из этих и им подобных свидетельств прямо следует, во-первых, что ценность коммуникационной свободы «выводится» из ценности иных политических свобод, обладающих, возможно, даже бóльшим весом и значимостью для мира и человека. Во-вторых, личные ценностные ориентации неразделимо сливаются с общественными, они взаимообусловливают друг друга – и только так обретают силу и влияние как социальный ресурс. В-третьих, подтверждается глубокая мысль К. Норденстренга о том, что в современной действительности гарантом свободы становится «героический авангард» граждан, отнюдь не журналисты – они способны быть глашатаями господствующего общественного настроения. Хотя, конечно, нельзя ни отрицать, ни принижать значение личной смелости журналиста, его инициативы и желания стать во главе колонны.

В самом деле, некоторые участники дискуссии прямым текстом заявляют, что водоворот событий и гражданских эмоций втянул их в публицистику – людей, которые до того не имели опыта работы в прессе. Л. Сараскина: «До… 1987 года я не имела обыкновения писать в газеты и журналы. <…> Это было далеко, чуждо и враждебно для меня. Но феномен перестройки и вот этого атмосферного воздействия на умы и на сердца… был такой, что вдруг разомкнулись уста тех, кто привычно не связывал себя ни с чем в государстве... Так случилось и со мной, когда вдруг появилось в "Советской России" письмо Нины Андреевой... я вдруг села и написала ей ответ, дома, от руки, и не знала, что с ним делать... – и вот отсюда начались все мои упражнения в публицистике». Т. Малкина: «…я работала "секретуткой"… в газете "Московские новости". Меня туда по блату пристроили. И сидела я в кабинетике… разносила бесконечно ксероксы.

<…> Первую свою заметку я написала в газете "Московские новости" какую- то несущественную, а первую настоящую я написала в "Независимой газете"… В ней мы все и работали, и до сих пор целый клан журналистский, как оттуда вышел, так и ходит с печатью этого. Это было фантастическое время!».

То «фантастическое время» ушло в историю, и на этот счет ни у кого из участников дискуссии нет сомнений. Различия распространяются и на общий рисунок общественной жизни, включая организацию политической системы, и на состояние дел в прессе, и на отношение к ней со стороны власти и общественности. Так, зарубежные аналитики категорически заявляют, что российская политическая система более похожа на авторитарную, чем на демократическую. В частности, она отличается «не государственной монополией, но государственной гегемонией в СМИ. Наличие небольшого числа независимых СМИ… является внешним (показушным) показателем виртуальной свободы...»55. О глубинных качественных переменах в

55 Хан, Гордон М. Назад к будущему: становление и консолидация авторитаризма типа «стэлс» // Россия между парламентскими и президентскими выборами : актуальные

социальной среде говорится, с акцентом на прессу, и в дискуссии о

«перестроечной» журналистике. В. Лошак: «А сейчас пресса, наверное, так же, как и общество, и экономика российская, переживают переходный период. Но надо сказать, что в отличие от многих других стран, падение уважения к труду журналистов, падение интереса к свободе слова, как к необходимой демократической свободе, в России колоссально... Тиражи упали в разы у всех, наверное, лидеров тех лет».

Таким образом, вновь возникают вопросы о том, кому в новой социально-политической и духовной обстановке быть выразителем ценности демократических свобод, кто будет «разогревать» общественный интерес к ним и какие формы должна принять эта работа.

Принципиально ясно, что хранителем ценностей были и остаются граждане, общественность, но массовый гражданский энтузиазм угас, и вряд ли он возродится спонтанно. Отдельные очаги инициативы, которые сохраняются в некоммерческих организациях правозащитного профиля, вряд ли способны коренным образом изменить атмосферу пассивности, пришедшую на смену всеобщему гражданскому воодушевлению. Даже о влиятельности политических партий некоторые исследователи сегодня высказываются с нескрываемым скепсисом: «Говоря об опыте наиболее развитых стран Запада, можно с уверенностью констатировать, что несмотря на сохраняющиеся там партийные структуры… в этих странах складывается новая форма отправления власти – медиакратия. Если постараться точнее отобразить смысл этой исторической перемены, то следует именовать ее как постдемократию, предлагающую информационно-медийные инструменты

организации публичного пространства…»56. И об отечественных реалиях:

«По сути, все партии оказались лишены самостоятельного выхода в информационное пространство, куда госструктуры пускают только

вопросы внутренней и внешней политики : мат-лы междунар. науч. конф. / под ред. К. К.

Худолея. СПб., 2004. С. 73.

56 Соловьев А. И. Российские партии в условиях медиакратии // Политическая и партийная система современной России : мат-лы Всерос. науч. конф. / ред.-изд. гр.: С.С. Сулакшин (рук.) и др. М., 2009. С. 64.

доверенных и лояльных представителей общества. В конечном счете, на информационно-медийном рынке… партии становятся не просто низкостатусным политическим институтом, но еще и неким медиапродуктом, торговой маркой для продвижения верхушечных интересов, а в ряде случаев

– просто рекламным трюком, направленным на имитацию функционирования публичного политического процесса»57.

Вряд ли все политологи полностью согласятся со столь резкой оценкой. Тем не менее, она дает повод для того, чтобы обратить взор на историко-политические традиции России. В течение столетий для нашего государства типичным явлением были «революции сверху», по крылатому выражению Н. Эйдельмана58. Верховная власть запускала процессы социально-политической реконструкции, более или менее радикальной. Необычайно выразительные примеры тому дала полоса так называемых великих реформ, когда по воле императора Александра II развернулась широкомасштабная либерализация всей публичной сферы, включая расширение границ гласности, ослабление цензурных притеснений печати и т. п. Следом произошел бурный всплеск либерализма в общественной мысли и в публицистике59. Подобным образом строился и сценарий «перестройки», хотя инициировавшая ее власть не смогла предусмотреть и удержать под контролем ее последствия. Напрашивается вывод о том, что иного не дано и сегодня: решающим условием реанимации демократических ценностей в общественном сознании и поведении был бы импульс, исходящий «сверху».

Этот вывод представляется и верным, и скоропалительным одновременно. Его обоснованность подтверждается приведенными ссылками на историю и традиции, а также нынешнее поведение государства в информационно-коммуникативной сфере. Но он и опровергается теми же аргументами. Реформы «сверху» преходящи, они создают условия для

57 Там же. С. 65–66.

58 Эйдельман Н. Я. «Революция сверху» в России. М., 1989.

59 См. драматическую историю реформирования цензурного режима «сверху»: Макушин Л. М. Цензурный режим и журналистика: от «чугунного» устава 1826 г. до закона о печати 1865 г. : в 2 кн. Екатеринбург, 2009.

спокойного, повседневного бытования демократии, которая после них должна развиваться эволюционно, «из самой себя»… если уроки революций выучены хорошо и надолго. Демократический процесс движется волнообразно, в нем чередуются подъемы и спады реформаторской активности. При этом самая главная и трудная задача – обеспечить гарантии сохранения демократических ценностей на период относительного спокойствия. И здесь, в качественно иных обстоятельствах, провоцирующих импульсов от одной лишь власти уже недостаточно. Требуются усилия всех заинтересованных сторон, что предполагает определение собственной роли для каждой из них и поиск вариантов координированного поведения. Вспомним приведенную выше мысль о том, что в традициях российского либерализма взаимоотношения между субъектом и объектом власти строятся на взаимовыгодной основе, так как они нуждаются друг в друге.

Но так ли уж на самом деле нынешняя власть нуждается во взаимодействии с общественностью и выражающей ее чаяния прессой? В либеральных кругах подчеркиваются сознательная дистанцированность правящей элиты от граждан и ее информационная закрытость, государственная гегемония в СМИ (в чем мы имели случай убедиться). Вместе с тем интересы объективности побуждают признать, что во властных

«верхах» складываются разнонаправленные потенциалы и интенции. В качестве примера сошлемся на одну из самых ярких политических деклараций последнего времени – программно-идеологическую статью Президента РФ Д. А. Медведева «Россия, вперед!», опубликованную в феврале 2009 г. на его официальном сайте www.kremlin.ru. Среди запущенных социальных недугов нашей страны автор называет широко распространенные патерналистские настроения, уверенность в том, что все проблемы должно решать государство. «Отсюда безынициативность, дефицит новых идей, нерешенные вопросы, низкое качество общественной дискуссии, в том числе и критических выступлений. Общественное согласие и поддержка обычно выражаются молчанием. Возражения очень часто

бывают эмоциональными, хлесткими, но при этом поверхностными и безответственными». Это ли не отрицание государственной монополии в публичной сфере как стратегической линии развития? И далее следует прямой призыв к конструктивному взаимодействию с активной общественностью: «Я приглашаю всех, кто разделяет мои убеждения, к сотрудничеству. Приглашаю к сотрудничеству и тех, кто не согласен со мной, но искренне желает перемен к лучшему. <…> Таких, как мы, абсолютное большинство. Мы будем действовать». Это ли не признание ценности свободной мысли и ее свободного выражения как залога процветания нации?

Как и ожидалось, статья вызвала разнообразнейшие реакции, в том числе критические, вплоть до открытого разочарования в политической личности Президента60. Мы тоже не предлагаем воспринимать статью как общенациональный символ веры и считаем нормальным проявлением плюрализма любые ее трактовки. В данном случае важно, что политическая воля к коммуникационной свободе выражена, и это обстоятельство нельзя исключать из контекста рассуждений. Рассуждения же относятся к возможности широкого социального взаимодействия во имя сохранения ценностей демократии в массовом сознании и поведении.

Нас, в частности, особенно интересует состояние журналистского цеха, которому по роду деятельности доверено быть и бродильным веществом в общественных настроениях, и их голосом. Участники дискуссии о

«перестроечной» публицистике, в целом, склонны к критической самооценке. Л. Сараскина: «Мы, пишущие люди, я считаю, проиграли

свободу слова и проиграли гласность, потому что сами оказались некрепкими и нетвердыми... Поэтому вся вина лежит на нас, тех, кто пишет, писал и

будет писать». Л. Гущин: «…Трагедия не в том… что сейчас мало публикаций, которые волнуют людей, которые вполне могут соревноваться с лучшими статьями эпохи перестройки. Их достаточно и в Интернете. И

60 См. об этом, напр.: Иванов В. Кто разочарован? // Изв. 2009. 14 сент.

посмотрите издания наши лучшие, ту же "Новую газету", тот же "The New Times", тот же "Newsweek", русское издание, – там много замечательных статей... Мы утратили роль, которая в любом цивилизованном обществе принадлежит прессе».

«Мы проиграли» и «мы утратили» – это далеко от претензий в адрес властей предержащих, которые имеют под собой основания, но из которых

не строится позитивная программа собственной деятельности. Взывать к себе и требовать выполнения общественного долга от себя – это, несомненно, гораздо более конструктивная позиция. Не случайно именно на ней стоят руководители журналистских корпораций, когда ищут пути возвращения прессе ее высокого статуса в социальном и морально-ценностном

измерениях. В этом отношении российская пресса подчиняется генеральным тенденциям, отличающим сегодня отношения журналистики с обществом во всем мире. Выразительным примером тому служит расстановка ударений в Заявлении участников Международного конгресса «Место журналистики в изменяющемся мире» (Анталия, май 2009)61. Характерно, что представил его конгрессу председатель Союза журналистов России Всеволод Богданов. В Заявлении идет речь прежде всего о глобальном кризисе доверия ко всем общественным институтам, составляющим основу современного мира, в том числе и к прессе, завоевавшей особенное место в общественном сознании и привыкшей к этому. «Без доверия острота наших перьев становится бессмысленной, а мастерство – невостребованным и абсурдным, – говорится

далее. – …Доверие к журналистике многократно увеличивает ее возможности, ее реальную власть над умами и сердцами людей. Тем нетерпимее должны быть мы все к тому, что подрывает в глазах читателей, зрителей и слушателей доверие к нашему слову». В этой связи ожидаемо упоминаются притеснение прессы и давление на журналистов. Но ударный абзац посвящен другой, внутренней для корпорации проблеме: в

61 Заявление Международного журналистского конгресса: Журналистика, которая не говорит правду, никому не нужна. URL: http://professionali.ru/Topic/1569603. 2009. 13 мая.

сложившихся условиях как никогда требуется «интерес к работе друг друга,

вдумчивая и бескомпромиссная оценка труда своих коллег. В том числе тех,

и особенно тех, кто компрометирует наше сообщество… бесчестие любого из нас, даже самое малое, – воспринимается как бесчестие профессии. Не экономический кризис, а бессовестность отдельных наших коллег приводит к кризису читательского доверия».

Очевидно, что делегаты конгресса исходят из презумпции морального здоровья профессиональной корпорации, несмотря на частные отклонения от нормы. Значит, расчет делается на ее способность перебарывать эти отклонения и вступать в союз с гражданской общественностью. Если бы дело в принципе обстояло иначе, то прессу следовало бы навсегда вычеркнуть из числа поборников демократических свобод. Неопровержимо логичным становится следующий вывод – о том, что тогда и сама она перестала бы

быть территорией свободы.

Между тем, публицисты не допускают мысли о возможности такого исхода. Участники анализируемой дискуссии убеждены, что свобода имманентно присуща журналистике, только степень ее проявления может варьироваться в зависимости различных факторов. Так, Л. Гущин обращает внимание на политическую конъюнктуру: «Почему у меня сейчас есть надежда на сегодняшнюю… отвратительную ситуацию со свободой прессы в этой стране? Потому что журналисты, что бы они сейчас ни писали, на кого бы они сейчас ни работали, как бы они внешне ни служили власти, они по- прежнему являются оппозицией существующей власти. И это нормальная ситуация для журналистов». О. Хлебников также уверен, что

«журналистика… мужественная, оппозиционная была, действительно, и до перестройки, и существует сейчас».

Мужество – категория личностная, она менее всего подвластна веяниям в официальной политике. Вероятно, не всегда нужно соотносить ее именно с оппозицией государственным институтам, ибо пространство проявления личной смелости и независимости шире политических

разногласий. Но со свободой личное мужество соотносится всегда. Это отчетливо выразила в своем прогностическом высказывании Л. Сараскина. По ее убеждению, как только журналист «окрепнет и вспомнит лучшее – у него появятся читатели и появится свобода». Имеются в виду моральная стойкость и собственный опыт честности и искренности в профессии.

У представления о широте диапазона, в котором проявляется журналистское мужество, есть и другой параметр – назовем его географическим. За последние годы сложилось правило, согласно которому, как только речь заходит о независимой позиции журналистов, тут же делаются дежурные ссылки на определенную группу федеральных СМИ –

«Новую газету», «The New Times», «Эхо Москвы»… Они, по всей вероятности, заслуженно занимают место в этом ряду. Но на самом деле факты независимости суждений и личной смелости встречаются, конечно, далеко не только в столичной прессе. Показательно, например, что в 2005 году в числе первых, кого Союз журналистов России наградил специальным дипломом «Честь и достоинство», было пресс-сообщество Алтая – за солидарную акцию «Не поддаваться! Не прогибаться! Говорить правду!». Десятки городов страны ежегодно представлены в списках номинантов и лауреатов в конкурсе на Премию Артема Боровика за лучшие журналистские расследования, проходящем под девизом «Честь. Мужество. Мастерство». Для наглядности рассмотрим один такой «не столичный» пример.

Брянская газетчица Евгения Чалиян в течение десятилетий известна своим читателям как человек бескомпромиссный и отважный, готовый поставить на карту собственное благополучие и безопасность, когда берется за расследование неблаговидных поступков сильных мира сего. В случае, о котором мы ведем речь, в поле ее внимания попали первые лица области – губернатор, его заместители, ответственные работники администрации, заметные на региональном горизонте хозяйственники. По данным автора, за многими из них числятся проступки, которые либо уже вызвали служебный интерес следственных органов, либо заслуживают расследования. Е. Чалиян

в подробностях раскрывает факты торгово-финансовых манипуляций с землей, находящейся в федеральной собственности, и других злоупотреблений. Едких замечаний удостоились и высокие федеральные чиновники, которые, как полагает журналист, не торопятся нормализовать ситуацию в области. И все это – с именами и документальными свидетельствами62. Не будем забывать, что дело происходит в относительно небольшом областном центре, где не только все правители на виду, но и все вольнодумцы досягаемы для ответных карательных санкций.

Можно ли считать это резкое выступление проявлением политической оппозиционности властям, которая, по мнению некоторых «перестроечных» журналистов, органически присуща прессе – всегда, по любому поводу и даже без повода, в конечном счете, как отрицание всякой возможности сотрудничать с легитимной администрацией? Вряд ли, ведь тогда можно было бы обойтись без конкретных фактов, достаточно было бы подозрений, упреков и категорического «Не верю!». В стиле тех возражений власти, которые Д. А. Медведев описал как «эмоциональные, хлесткие, но при этом поверхностные и безответственные». Можно ли считать публикацию формой сотрудничества с властью? Вероятно, да, если только не иметь в виду нынешние административные персоны. С ними у автора и газеты отношения разорваны безвозвратно («В добрые времена даже менее опозорившихся джентльменов не пускали на порог благородного дома», – заявляет Е. Чалиян). По существу, пафос статьи заключается в недопустимости самодискредитации института власти, которому на роду написано всячески оберегать идеалы демократии и действовать в соответствии с ними, на общественное благо. Именно с такой властью готова сотрудничать пресса, исповедующая принципы свободы.

С другой стороны, перед нами развертывается акт гражданского взаимодействия с населением региона. Автор явно выражает не одни лишь собственные суждения, а те настроения и мнения, которые витают в

62 Чалиян Е. Обрученные с властью // Брянский рабочий. 2010. 16 апр.

обществе (ссылки на них неоднократно встречаются в статье; нам также известно о них из личных бесед с Е. Чалиян). Каждая сторона выполняет свойственные ему функции: население наблюдает и оценивает плоды деятельности администрации, формирует свое отношение к политической обстановке в регионе и стране, а пресса придает публичность этим настроениям и взглядам, формулирует бытующие идеи и дополнительно стимулирует гражданскую активность. Идеологически и тактически позиции общественности и журналистики максимально сближаются, и этот альянс несет в себе мощный созидательный потенциал.

На первый взгляд может показаться, такое распределение сил укладывается в популярные (благодаря западным медиаполитологическим источникам) схемы, предписывающие прессе метафорическую роль

«сторожевого пса демократии» или «четвертой власти» и т. п. Сторонники этих трактовок, превратившихся ныне в речемыслительные стереотипы, предлагают почти романтизированный образ СМИ как стойких и неизменно справедливых защитников общественных интересов. На самом деле в функциональном плане отношения выстраиваются далеко не так однолинейно и описываются с помощью другого, более реалистического понятийного аппарата, имеющего отчетливо выраженную практически- прикладную ценность для политики.

Исследователи медиаполитики, опираясь на новейшие разработки зарубежных и отечественных специалистов, предлагают исходить из различия непосредственных интересов власти, прессы и общественности. «С одной стороны, органы власти и политические субъекты должны решать те проблемы, которые волнуют население и к которым привлекают внимание СМИ, но с другой – у политиков есть свои собственные интересы. Достаточно часто политики решают не те проблемы, которые волнуют широкую общественность…»63. В свою очередь, далеко не всегда и СМИ, и

63 Пономарев Н. Ф. Информационная политика органа власти: пропаганда,

антипропаганда, контрпропаганда. Пермь, 2007. С. 19.

население ведут себя как беззаветные альтруисты, чуждые беспокойства о своей выгоде. Соответственно, в текущей действительности будет формироваться несколько и разных повесток дня: медийная, общественная и властно-политическая. Ни одна из них не совпадает стопроцентно с теми объективными потребностями социума, которые можно было бы назвать реальной повесткой. «При исследовании установки медиаповестки главной зависимой переменной служит содержание новостных публикаций, общественной повестки – относительная важность вопросов для общественности, политической повестки (или повестки органа власти) – план

деятельности политического актора (или органа власти)»64. Наконец, все

стороны заинтересованы во «взаимодействии» повесток дня, ибо расхождение чревато взаимным отчуждением и недоверием65.

Нам приведенная логика рассуждений представляется убедительной. В частности, она точно нацелена на утверждение ценности коммуникационной свободы. Различие исходных интересов не должно препятствовать союзу общественности, прессы и власти. Напротив, солидарное и синхронизированное выдвижение этой многомерной ценности в три повестки дня, сближение повесток способно дать предельно высокий эффект.

В примере из брянской прессы мы как раз и увидели «взаимодействие» повесток, по меньшей мере, медийной и общественной – при их явном расхождении с властно-политической. Если угодно, в статье звучит призыв- требование о присоединении власти к союзу населения и прессы, хотя по внешним признакам это, скорее, объявление войны. Вместе с тем, при всей, как представляется, очевидной целесообразности такой политической стратегии, она находит оппонентов. Возражения звучат не всегда напрямую – ибо в современном мире трудно отвергать идею гражданского согласия по поводу признанных прав и свобод. Более «безобидными» выглядят попытки

64 Пономарев Н. Ф. Теории и технологии медиаполитики. Пермь, 2009. С. 46.

65 Пономарев Н. Ф. Информационная политика органа власти. С. 11.

найти боковые, обходные пути решения проблемы взаимодействия в медиасфере. Вот некоторые образцы такого медиаполитического лукавства.

На сайте Кремль.Орг., созданном под патронатом официозного Фонда эффективной политики, аналитик задается вопросом о том, что же это такое – свобода слова? Он, разумеется, не отрицает ее, как признает и общественную ценность независимой прессы. Но при этом у прессы «должно быть две основные функции. Одна из них заключается в том, чтобы обеспечивать обратную связь власти и общества, служить независимым источником информации о положении дел в стране для органов власти, доводить до руководства страны независимые экспертные оценки, которые помогут ему принимать правильные решения… Другая – обеспечить интеллектуальной части общества возможность получения информации из разных…

источников, возможность делать выбор в пользу той или иной точки зрения, отстаивать свою позицию, доводить ее до сведения общества и власти. Что касается большинства населения, то оно, как правило, хочет не столько права выбора, сколько чувства определенности… С одной стороны, нельзя лишать профессора права узнать 10 точек зрения на какую-то политическую новость… С другой стороны, нельзя заставлять колхозника выслушивать по центральному телевидению все эти противоречивые и малопонятные для

него точки зрения, лишая его всяческих ориентиров»66.

Надо сказать, на так уж часто встречаются столь откровенные манифесты дискриминации по признаку элитарности – властно- политической или интеллектуальной. Вроде бы автор руководствуется идеей информационно-коммуникационного взаимодействия социальных субъектов

– но с явным креном к пользе для органов власти и управления. Общественность же представлена таким узким кругом граждан и отбирается по такому неопределенному критерию («интеллектуальная часть»), что

невольно возникают ассоциации с закрытым клубом избранных персон.

66 Лагутин В. Что такое свобода слова? 2006. 21 февр. URL:

http://www.kreml.org/opinions/111011556.

Соответственно, коммуникационная свобода перерождается в привилегию – и в потреблении, и в производстве, и в распространении информации. На уровне «большинства населения» личная свобода попросту игнорируется как потребность, факт и ценность.

Как ни архаично выглядит эта композиция сил, она уже перестала быть умозрительным проектом, а в значительной мере отражает нынешнюю реальность. Обозреватель газеты «Санкт-Петербургские ведомости», под впечатлением от наблюдений за российской «глубинкой», констатирует, что

«свобода слова жизненно нужна только небольшой прослойке думающих людей – той самой прослойке, которая является катализатором всех общественных выступлений и революций, но сама, без помощи народа, осуществить эти революции не способна». И тут же указывает на конъюнктурную выгоду, которую из этого положения дел извлекает бюрократический аппарат: «В переводе на логику управленцев все сказанное означает: для эффективного управления страной надо развести интеллигенцию и народ по разным грядкам... Народу обеспечить сравнительно достойную жизнь и дать отфильтрованное телевидение, полное развлечений и лишенное крамолы… А интеллигенцию даже и сажать не

надо: ее достаточно вытеснить на периферию медийного мира, в малотиражные нынче газеты и журналы... Пусть дискутирует внутри себя, это уже неопасно»67.

Суть административного лукавства заключается даже не столько в выдвижении на первый план интересов государственного аппарата, сколько в подмене понятий: действительное выдается за разумное, реальная пассивность населения – за уровень ее потребности в саморазвитии и социальной активности, неумение пользоваться личной коммуникационной свободой – за социально одобряемый ценностный идеал.

Было бы неверно и несправедливо возлагать вину за такое смещение акцентов в понятиях и действиях только на эгоцентричную власть.

67 Шерих Д. Рецепт домохозяйки // С.-Петерб. ведомости. 2009. 13 ноября.

Меркантильную пользу из отсутствия национального консенсуса по поводу свободы как всеобще необходимого блага извлекают и многие СМИ. Главным образом те, что откровенно ориентированы на коммерческий успех любой ценой. Одним из признанных лидеров в этой рыночной гонке стал ИД

«Комсомольская правда», и прежде всего одноименная газета. Журналистка

«The New York Times» (США) познакомилась с порядками, царящими в штаб-квартире «КП», и была поражена как прямолинейностью установки на неразвитый читательский вкус, так и коммерческой эффективностью избранной стратегии. «По словам главного редактора и генерального директора "Комсомольской правды" Владимира Сунгоркина, – сообщает американская гостья, – "оптимистический" тон и "незаумный" подход – это то, чего хочет читатель...

- Мы – не унылая газета… Мы должны помогать людям жить.

Он добавляет, что некоторые читатели, в особенности российская интеллигенция, неоднократно критиковали газету за слишком "солнечные", "ура-патриотические" материалы, за помешанность на сексе и скандалах. Таких читателей он называет "фундаменталистами – людьми ранимыми и раздражительными"…

- Если мы начнем писать о высокой культуре, у нас весь народ разбежится, – говорит Сунгоркин. – Ко Льву Толстому мы и близко подходить не будем»68.

Как ни парадоксально, перед нами предстает один из вариантов сближения повесток дня: бюрократия, пресса и значительная часть населения солидарно отказываются от обсуждения «высоких» политических и культурных материй. Однако такое согласие лишено духовно-ценностной сердцевины – никак иначе нельзя маркировать, аллегорически говоря, удаление от Льва Толстого. В частности, наблюдаемый дрейф прессы в сторону незатейливой житейской проблематики, по сути, означает отказ от

68 Барнард Энн (Anne Barnard). Несмотря на сокращение свободы СМИ, русские таблоиды кричат и процветают. 2008. 27 июля. URL: http://www.inosmi.ru/translation/242858.html.

ценностей свободы. Сошлемся еще раз на публикацию «The New York Times»: «"Комсомольская правда" не имеет совершенно ничего общего со свободой прессы, – говорит Алексей Симонов из московского Фонда защиты гласности... – Их это совершенно не волнует».

Если так, то данный коммерческий феномен оказывается за границами политического анализа ценности коммуникационной свободы. Это относится не только к единичному случаю, но и ко всем подобным явлениям. При всех различиях в понимании коммуникационной свободы личности, при том, что отношение к ней не всегда выражается в вербальной форме, она нуждается в артикуляции. Не в форме лозунга, а в качестве неизменного вектора поведения участников политической жизни. Иначе она попросту исчезает как характеристика практической деятельности и предмет политологического исследования.

Данный феномен оказывается за границами политического анализа ценности коммуникационной свободы – в силу своей коммерческой природы, и это относительно простой для понимания случай. Значительно сложнее выстраиваются отношения с профессиональной корпорацией в целом, которая, как представляется, не готова к паритетному взаимодействию с гражданами и властью – а значит, отстает от реального времени в политике и медиасистеме. Уже перестали быть редкостью заявления в жанре некролога, вроде того, что размещено на сайте forbes.ru:

«Журналисты в массе своей не стали профессионалами в том, что составляет суть их деятельности, – в коммуникации. Редакторы как были, так и остались вещателями… тогда как коммуникация есть процесс двусторонний! И в улучшенном, в том числе и трудами прессы, обществе, где право каждого (прежде всего читателя и зрителя) на высказывание добыто в кровавых боях

с совершенно не заинтересованными в этом элитами, – в этом улучшенном обществе именно журналисты и редакторы меньше всего согласны с тем, что

их роль и значение уменьшается»69. Как тут не вспомнить еще раз тезисы К. Норденстренга о «героическом авангарде» граждан, сражающихся за свободу! Правда, в действительности надо было бы поставить противоположные знаки: роль журналистов резко возрастает, но необходимо ясно осознать ее и идентифицировать себя с нею в свете приоритетной ценности коммуникационной свободы. Сказанное в равной мере относится

ко всем сторонам взаимодействия: прессе, власти, гражданам.




Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 |

Оцените книгу: 1 2 3 4 5

Добавление комментария: