Название: Свобода личности в массовой коммуникации - Корконосенко С. Г.

Жанр: Социология

Рейтинг:

Просмотров: 1160

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 |




2. ГУМАНИТАРНЫЙ, ПОЛИТИЧЕСКИЙ И КОММУНИКАТИВНЫЙ ВЗГЛЯДЫ НА СВОБОДУ В МЕДИАСФЕРЕ 2.1. Гуманитарная личность в массовых коммуникациях: самоидентификация и условия свободы

Будучи одной из фундаментальных категорий человеческого бытия, свобода является неотъемлемой принадлежностью личности, характеризуя либо отсутствие в ее деятельности внешнего целеполагания, либо внутренние условия протекания этой деятельности, либо то и другое вместе. Гуманитарные аспекты исследования проблемы свободы предполагают внимание именно к внутренним условиям осуществления личностью своей многообразной деятельности, к тому, что не может контролироваться и управляться, запрещаться или разрешаться никем, кроме самого человека, к той свободе, которая подразумевает индивидуальную «присвоенность» и личностную осмысленность.

Являясь внутренней характеристикой личности, свобода находится в нераздельном единстве с такими ее сущностными характеристиками, как нонконформизм, способность к творчеству и развитию, возможность играть различные социальные роли, способность к содержательному общению, самоотдаче и самоотречению и другими. Этот факт ведет к определенным сложностям в исследовании свободы в гуманитарном аспекте, поскольку не всегда данный феномен может быть вычленен из общего ансамбля многочисленных, находящихся в многообразной зависимости друг от друга качеств личности. Говоря о свободной личности, мы, так или иначе, говорим о ее ценностях, ее социальных связях и ролях, способности к развитию и творчеству, способности к самопреодолению и поиску смысла и о многом другом.

Это, впрочем, обусловлено спецификой гуманитарного аспекта исследования ценности свободы в его сравнении с другими аспектами. В политическом, коммуникативном и ряде других аспектов свобода личности является в большей степени терминальной, то есть конечной ценностью, поскольку любая политическая деятельность в демократическом государстве должна быть ориентирована на реализацию прав личности на свободу, в многочисленных ее проявлениях, любая коммуникация должна обеспечивать возможность свободы личности в информационном обмене. Коммуникационная свобода, рассматриваемая в гуманитарном аспекте, в большей степени является инструментальной ценностью, то есть она является ценностью не столько сама по себе, сколько как средство обеспечения и реализации таких ценностей, как развитие личности, творчество, производство текстов культуры, служение личности обществу. Свободная личность «сама по себе», просто свободная от всего, что могло бы ее сковывать, является бессодержательной, а сама свобода в этом случае – бессмысленной. Поэтому внимание к тем ценностям, которые обеспечивает внутренняя свобода личности, в тех их самопроявлениях, которые являются очевидными свидетельствами этой свободы, видится вполне обоснованным и целесообразным.

В современном мире все вышеуказанные ценности так или иначе циркулируют в массово-информационном обмене, более того, часто они становятся достоянием индивидуальной системы ценностей человека именно в том ракурсе, который предлагается СМИ. Поэтому исследование проблемы коммуникационной свободы в гуманитарном аспекте есть изучение того, как важнейшие для человека ценности, с одной стороны, позиционируются в СМИ, а с другой стороны – воспринимаются и усваиваются аудиторией, в их сопряженности с внутренней свободой личности и обусловленности ею.

«Конфликтогенный потенциал» ценности внутренней свободы личности в массовой коммуникации связан не столько с ее утверждением или отрицанием, сколько с ее содержательным наполнением. Действительно,

трудно представить себе сейчас какое-либо идеологическое течение, которое отрицало бы, во всяком случае, на декларативном уровне, необходимость внутренней свободы личности. Другой вопрос – что вкладывается в это понятие. В отношении этого вопроса, а также и в отношении того, сколько этой внутренней свободы должно быть у отдельной личности и как может и должна она отражаться в массово-информационном обмене, складываются очень разные мнения. В любом случае, для того чтобы такое мнение было сформулировано, необходимо определить сам феномен личности как участника и продукт массовой коммуникации, понять, какие факторы обусловливают внутренние процессы самоидентификации личности в медиапространстве, что является причиной ее несвободы и какие внешние и внутренние условия могли бы способствовать преодолению этой несвободы.

Рациональный дискурс СМИ и ценностно-рациональное социальное действие

Одним из важнейших показателей развития человека в филогенезе, как

отмечают антропологи и психофизиологи, явилась интенциональность человеческого мышления: современный человек способен направлять свои мысли в определенное русло и соответствующим образом выстраивать свое социальное существование. Логично предположить, что интенциональности мышления способствовало умножение социальных контактов человека. Усложнение повседневных задач, связанных в примитивных обществах с обеспечением собственного существования, вело к осознанию необходимости налаживать новые социальные связи, к развитию рационального дискурса, в каждом акте своего осуществления предполагающего определенную интенцию – направленность мышления.

Воцарение рационального дискурса в современном европоцентричном мире, однако, еще не означает полной и окончательной победы рационального мышления. В обычной человеческой жизни еще остается определенное место неинтенциональному мышлению: неупорядоченным

ассоциациям, неожиданным и, к сожалению, часто невостребованным интуитивным озарениям, иррациональным представлениям. Также и в свои социальные отношения современный человек непроизвольно вносит элементы случайности, которые так или иначе дают о себе знать в отдельных немотивированных поступках, нелогичных, не имеющих отношения к теме диалога высказываниях, непредсказуемых реакциях. Можно сказать, что при общей рациональности современной социальной организации в ней еще встречаются феномены иррациональности. Однако они подчиняются тенденции постепенного изживания.

Представляется, что и в коммуникационной сфере работает то же правило: расширение прагматической коммуникации между отдельными людьми и группами людей ведет к усилению рациональности, которая, расширяя коммуникативные возможности человека, в определенной степени, безусловно, обеспечивает свободу его личности. Иррациональность, ассоциативность, случайность если еще и допускаются в социальной коммуникации, то в большинстве случаев только в ее опосредованных формах – в художественных образах.

Массовая коммуникация (за исключением случаев манипулятивного дискурса, часто ставящего своей целью заставить человека совершать иррациональные поступки) является одним из наиболее мощных факторов экспансии рациональности во все сферы жизни. Организуя для человека рациональное познание социального мира, она тем самым способствует отчетливости его социальных проявлений. Любой текст СМИ, будь то газетная статья, диалог политиков в телеэфире или сериал, обладает социальной определенностью. Это может быть некоторая новость, поданная с той или иной степенью конкретности, обсуждение какой-либо проблемы, той или иной степени социальной значимости, сюжет того или иного уровня сложности и многое другое, но практически всегда – это конкретные социально значимые феномены. Трудно представить себе газетный текст, состоящий из зыбких образов, туманных аллюзий и многозначительных

намеков, или ситуацию, когда диалог политиков вдруг превращается в бесструктурный поток сознания. Такие случаи проявления иррациональности в средствах массовой коммуникации, как, например, интеллектуальное кино, требующее от зрителя не только рационального, конвергентного, но и ассоциативного, дивергентного мышления, способности воспринимать абсурдное, означают уход от массовости к элитарности. Те же художественные образы, которые преимущественно циркулируют в пространстве массовой коммуникации, ориентированы в основном на рациональное мышление той или иной степени сложности (возможно, исключением в этом смысле является Интернет). Эта рациональность обусловлена тем, что Дж. Элтейд, как мы уже отмечали в одном из предыдущих разделов, называл «форматом» СМИ, выполняющим ту же функцию, что естественная установка в повседневной жизни. Формат телевещания, по его мнению, задает четкую направленность интерпретации события, при этом придавая реальности усиленный по сравнению с повседневностью статус: телевидение конструирует реальность, которая выходит за пределы повседневной рутины больше, чем реальная жизнь1 .

Попытки уйти от чистой рациональности (которые, вполне вероятно,

осознаются субъектами СМИ как путь привлечения новых целевых аудиторий) в большинстве случаев, с нашей точки зрения, оказываются несостоятельными. Одна из таких попыток состоит в том, чтобы противопоставить рациональному эмоциональное. Однако чаще всего эмоции, бытующие в СМИ, наполнены исключительно рациональным содержанием (и потому поверхностны). Так, например, зрителям популярной передачи «Найди меня» предлагается сначала пережить «страдание» от чьих- либо драматических историй, повлекших за собой разлуку героев, а затем катарсис от их неожиданной радостной встречи. Эмоции строго просчитаны

и обусловлены присутствием соответствующей аудитории в студии – это тот самый массовый субъект, с чьей стороны можно не опасаться

1 Altheide D., Snow P. Media Logic. London, 1979.

незапланированной реакции. Подлинная эмоциональность, подразумевающая многообразные нюансы, способные иногда даже изменить эмоцию на противоположную, вытесняется сентиментальностью.

Еще одной активно эксплуатируемой в СМИ эмоцией является эмоция смеха. Чаще всего комическое в пространстве массовой коммуникации строится на эффекте нарушения стереотипа, которое от частоты употребления само становится стереотипным. Один из ярких примеров – постоянно употребляемые как рекламистами, так и журналистами словесные каламбуры или контекстно переосмысляемые прецедентные тексты (создается впечатление хорошо усвоенного в процессе обучения правила: везде, где только возможно, играть словами). Где только ни встречаются обороты типа: «в красивой жить не запретишь» (о квартире), «язык тела» (о проявляющихся письменах на теле дагестанского младенца), «баба ЕГЭ» (о едином государственном экзамене), «они выражались за родину» (о немецком искусстве) и др.

В качестве еще одного примера стереотипного нарушения стереотипа можно привести один из бесконечных телевизионных сериалов «Папины дочки». Все героини сериала представляют собой четко очерченные социальные типы: девочка – представитель субкультуры готов, девочка- кокетка, девочка-спортсменка, умная девочка, девочка-ребенок. Каждой из них предписана своя характерная модель поведения, выход же за рамки этой модели ломает стереотип поведения героини: умная девочка крутит роман, кокетка пытается умно рассуждать и т. п. Все это по замыслу авторов сериала должно вызывать смех (о чем каждый раз услужливо напоминает смех за кадром). Такой подход к комическому опять-таки является сугубо рациональным. Есть, впрочем, и исключения, встречающиеся в некоторых юмористических передачах (и иногда в юмористических газетных рубриках). Наиболее удачными, по нашему представлению, являются те из них,

которые, обходя стороной «вечные» избитые темы, используют абсурдистские ходы (например, передача на канале СТС «Шесть кадров»).

Апеллируя к иррациональному в человеке, этот тип комического восполняет недостачу дивергентного, метафорического мышления, ставит под сомнение рациональность повседневного дискурса, в значениях которого, образованных в большинстве случаев путем метафорического и метонимического переноса, продолжает жить иррациональность.

Другая попытка уйти в СМИ от рациональности заключается в допущении туда эзотерического знания. Однако это допущение остается чисто формальным. Так, например, в религиозной коммуникации, когда она осуществляется в пространстве массовой коммуникации, царит все та же рациональность. Практически всегда в выступлениях священников или других служителей культа рассматриваются лишь вопросы этики того или иного религиозного учения, и почти никогда – вопросы его мистики. В различных публикациях, посвященных оккультным делам (выступлениях

астрологов, колдунов и др.), заговоры, рецепты, предсказания ориентированы всегда на рациональную социальную жизнь – например, заговор на успех в бизнесе или на удачный брак. Если речь идет о жизни после смерти, то, по законам формата СМИ, обязательно должны быть представлены аргументированные доказательства таковой, обозначена возможность контакта (иногда даже обусловленного специально сконструированными приборами) между мирами. Различаются такие передачи лишь степенью соответствия требованиям хорошего вкуса, авторитетностью источников. Потребности личности в такого рода информации оказываются удовлетворенными лишь в их рациональном аспекте. Рациональное подчиняет, редуцирует под себя иррациональное, оставляя человеку убеждение, что все, в том числе и эзотерическое знание может быть рационально осмыслено, регламентировано, каталогизировано и поставлено на службу человеческой социальности.

Разумеется, есть и исключения из этой тотальной рациональности медиатекстов. Первое исключение, как мы уже отмечали, составляет манипулятивный дискурс: реклама и некоторые, особым образом

организованные политические тексты – все то, что ставит своей целью манипуляцию человеческим сознанием. Эти тексты вполне могут содержать не только рациональные компоненты, поскольку их создатели хорошо представляют себе, какую роль играют ассоциативный ряд или обращение к архетипам сознания для решения рекламных и политических задач. Особенно хорошо это видно на примере рекламных роликов на телевидении – в

рекламе возможно все: поток сознания, эксцентрические выходки персонажей, ассоциативные образы. Ценность такого рода иррациональности, однако, не высока, поскольку это ставка на иррациональное не во имя свободного творческого развития личности, а с целью еще большего ее подчинения интересам рыночной экономики или каких-либо политических сил.

Другое исключение составляют заставки на телевидении, назначение которых – заполнить собою паузы между передачами и, как, вероятно, уже хорошо понимают их авторы, – создать положительный эмоциональный фон, для увеличения популярности данного телеканала. Хорошим примером в

этом смысле, с нашей точки зрения, являются заставки на канале «Культура», своим музыкальным и видеорядом вызывающие цепь «культурных» ассоциаций. Однако в целом таких исключений, не ставящих своей целью манипуляцию сознанием, немного, и назвать их выраженной тенденцией не представляется возможным.

Между тем, личности для ее полноценного существования необходимо сочетание рационального, эмоционального и иррационального познания мира. Только сочетание этих трех начал делает возможным для личности творческое развитие и реализацию. И если нехватка рационального делает невозможными фиксацию и вынесение в социум интуитивных озарений, ведущих к творческим находкам, то нехватка иррационального блокирует сами эти интуитивные озарения. Редуцирование же эмоционального к сентиментальному примитивизирует и обедняет личность. Рациональное мышление, не будучи дополнено иррациональными компонентами, помимо

всего прочего, предсказуемо и просчитываемо, а значит, не менее, чем полностью иррациональное, поддается манипулированию. Перед манипулированием вообще более уязвимыми являются «крайние» варианты сознания, характеризующиеся как недостатком, так и переизбытком рациональности.

Интересным примером того, как восполняется недостаток иррационального участниками Интернет-коммуникации, является, по нашему мнению, так называемый флэш-моб, когда заранее договорившиеся

между собой люди, не знакомые друг с другом, совместно выполняют какие- либо абсурдные действия. Иногда это делается для привлечения внимания к чему-либо, иногда просто так, но всегда в удовольствие участников (иначе они просто не стали бы это делать). Возможно, таким образом человеческая природа берет свое.

Очевидно, что тотальная рациональность дискурса СМИ является фактором несвободы, блокирующим свободное творческое развитие личности. Очевидно и то, что явно ощутимый уход от рациональности невозможен по законам формата СМИ (да и по законам жизни в современном мире тоже). Есть ли выход из этой ситуации? Можно ли найти то необходимое соотношение рационального и иррационального, при котором сама рациональность останется фактором коммуникационной свободы личности, не перерождаясь в свою противоположность?

При ответе на эти вопросы имеет смысл обратиться к уже упоминавшейся нами в предыдущих разделах теории социального действия М. Вебера, который рассматривал процесс рационализации человеческой деятельности в качестве одного из важнейших признаков общественного прогресса и выделял на этом основании четыре типа социального действия – аффективный, традиционный, ценностно-рациональный и

целерациональный. Причем только два последних типа в этом ряду являются,

по его мнению, личностно осмысленными. Не пытаясь пока провести границу между этими двумя типами, обратимся к вопросу о том, всегда ли

массовая коммуникация при всей рациональности своего дискурса, ориентирующего человека на рациональное поведение, вызывает его ответное рациональное социальное действие.

Выше мы уже отмечали, что в случаях с попытками манипулировать сознанием массово-коммуникативное взаимодействие часто намеренно инициирует иррациональное поведение человека, подчиняющее его чужим интересам. Этим, однако, не исчерпывается проблема рациональности/иррациональности социального действия в массовой коммуникации. Дело в том, что рациональность дискурса в средствах массовой информации, даже и не преследующего никаких манипулятивных целей, далеко не всегда гарантирует рациональность ответного социального действия. Имея полимотивационную основу, социальное действие человека может быть рациональным или иррациональным под воздействием многих, часто противоречивых факторов. Иногда вполне рациональное поведение оказывается инициированным совершенно абсурдными явлениями действительности и наоборот.

С нашей точки зрения, по Веберовской типологии, в массовой коммуникации достаточно широко представлены разные типы социального действия. Так, некоторые тексты СМИ, например, новостные или развлекательные молодежные передачи на телевидении (не говоря уже о манипулятивном вещании), могут инициировать аффективное социальное действие (разной степени социальной приемлемости), являющееся чистым всплеском чувств и эмоций, не заключающее в себе практически никаких рассуждений о целях и средствах. Конкретным примером такого действия может быть телефонное обращение в телестудию разгневанного пенсионера, содержащее исключительно риторические вопросы и восклицания. Еще больше примеров инициирования традиционного социального действия, совершающегося по установленной модели. К распространению стереотипов социального поведения (профессионального, семейного, потребительского, досугового), так или иначе, причастны все СМИ.

Аффективный и традиционный типы социального действия в массовой коммуникации являются, по нашему мнению, уровнями той несвободы личности, которая связана с отсутствием в ее поведении необходимой рациональности. Аффективный тип свидетельствует о полной неспособности определить цели и средства коммуникации, внести в нее необходимый смысл путем преодоления своих эмоций, ориентируясь на нормы общепринятого поведения. При традиционном типе эта способность уже развита, но в основном за счет усвоенных стереотипов поведения, свобода преодоления которых силой рационального критического мышления отсутствует.

В логике типологии М. Вебера уровнями свободы личности будут уровни ценностно-рационального и целерационального социального действия, причем рост свободы будет обусловлен ростом в поведении рационального компонента, поскольку именно целерациональный тип Вебер признавал идеальным. По его формулировке, «наиболее понятный тип смысловой структуры действий представляют собой действия, субъективно строго рационально ориентированные на средства, которые субъективно рассматриваются в качестве однозначно адекватных для достижения субъективно ясно и однозначно понимаемых целей»2 . Однако в логике наших размышлений дело выглядит по-другому. Абсолютно целерациональное социальное действие не является высшим проявлением свободы личности, поскольку, будучи ориентированным на достижение конкретных социальных целей в конкретном историческом социуме, ставит пределы познанию (которое, как мы уже отмечали, не исчерпывается чистой рациональностью). Способность строго соотнести между собой цели и средства, проанализировать последствия своих действий свидетельствует, скорее, о прекрасной адаптированности человека к данной социальной системе и даже о способности преобразовывать ее в пределах ее самой (что, безусловно, требует развитого рационального, критического мышления). Выход же за пределы этой системы такая чистая рациональность не только

2 Вебер М. Избранные произведения / под ред. Ю. Давыдова. М., 1990. С. 499.

не предусматривает, но блокирует, то есть становится ограничителем свободы личности.

Этот выход из системы может обеспечиваться только признанием наличия внеположенных ей надындивидуальных образований, не подлежащих и часто недоступных рациональному анализу, оказывающих, однако, сильное влияние на поведение человека. Это ценности, которые сама личность осознает и признает в качестве ограничителей ее свободы и которые, значит, являются свидетельствами ее победы над самой собой. Поэтому именно ценностно-рациональное, а не целерациональное действие, по нашему мнению, является показателем высшей свободы личности (в том числе и коммуникационной).

В коммуникативных процессах ценностно-рациональное действие может быть связано с переходом к постконвенциональной ступени общения. Вот что пишет об этом Ю. Хабермас, развивавший и углублявший в своих трудах идеи М. Вебера: «С переходом к постконвенциональной ступени интеракции взрослый человек преодолевает наивность повседневной практики. Он покидает данный ему от природы социальный мир, в который он вступил при переходе к конвенциональной ступени. Для участника дискурса блекнет актуальность взаимосвязи опыта; не в меньшей степени, нежели объективный характер вещей и событий, блекнет для него и нормативный характер существующих порядков»3 .

Конвенциональность массово-коммуникационного взаимодействия,

состоящая в закреплении определенных смыслов за определенными видами и жанрами медиатекстов, при условии достаточной значительности и содержательности этих текстов обусловливает целерациональное социальное действие. Так, целеориентированный субъект массовой коммуникации знакомится с политическими и экономическими новостями, выбирая, на его взгляд, максимально объективные и беспристрастные из них, и это позволяет

3 Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. Изд. 2-е, доп.

СПб., 2006. С. 242.

ему ориентироваться и принимать правильные решения в конкретных профессиональных ситуациях. Он читает толстые журналы или смотрит культурно-познавательные передачи и кинопутешествия по телевизору, стремясь расширить свой кругозор, и эта информация часто определяет характер его досуга. Для получения эстетического удовольствия он смотрит в кино или по телевизору качественные художественные фильмы и может даже принять участие в их публичном обсуждении. Он вполне способен к критическому анализу всех этих текстов, и его общение со СМИ выборочно. Однако он целиком и полностью существует в нормативной социальной системе, конструируемой в медиапространстве, не ставя под сомнение саму правомерность этой конструкции.

Поведение человека лишь тогда сможет считаться ценностно- рациональным, когда выбираемые им тексты СМИ, независимо от конвенциональной закрепленности за ними тех или иных смыслов, будут затрагивать его ценностные отношения к миру, а сама система этих отношений будет складываться независимо от его участия в массовой коммуникации.

Ценностно ориентированный субъект оценит важную политическую новость в гораздо более широком контексте, чем контекст интересов его бизнеса, кинопутешествие будет для него не только средством удовлетворения познавательного интереса к другим культурам, но и поводом к размышлению и определению роли своей страны в мировом культурно- историческом процессе, эстетические ценности художественного фильма приведут его к частичному изменению собственных взглядов на мир. Для другого ценностно ориентированного субъекта переоценка взглядов на мир, возможно, будет являться следствием знакомства с экономическими новостями, негативные эстетические переживания вызовет картина хаоса и разрухи, демонстрируемая в политических новостях, а неожиданное эстетическое удовольствие он получит от телевизионной заставки.

Ценностно-рациональное восприятие текстов СМИ может также повлечь за

собой поступки, не обязательно вписывающиеся в систему обычного социального существования человека, которые кому-то покажутся странными, нелогичными. Но для самого субъекта это всегда будет не стихийно-аффективное непредсказуемое поведение, а осознанный (но не чисто рациональный) ценностный выбор. Именно так, через ценностно- рациональное социальное действие, по нашему мнению, в массовой коммуникации сохраняется необходимый элемент иррациональности, выводящий ее на постконвенциональную ступень, свидетельствующую о реализации в ней ценности коммуникационной свободы личности.

В реальной массово-коммуникационной практике, конечно, строго дифференцировать ценностно-рациональное и целерациональное социальное действие не представляется возможным, в любом, даже самом целерациональном взаимодействии все равно остается место для ценностного отношения человека к поступающей информации. Кроме того, следует иметь в виду и субъективный момент: то, что для одного станет стимулом к ценностно-рациональному действию, другого стимулирует лишь к целерациональному, да и здесь тоже не обходится без определенной доли субъективности (о чем свидетельствует приведенное выше определение целерационального действия, данное М. Вебером). И, конечно, приходится отметить, что в массовой коммуникации возможны моменты, когда

тщательно замаскированный манипулятивный дискурс, якобы инициируя ценностно-рациональные реакции, на деле вызывает реакции аффективные.

И все-таки, подводя итог данному разделу, отметим, что лишь тот дискурс массовой коммуникации остается фактором свободы и развития личности, который вызывает ответное ценностно-рациональное социальное действие.

Факторы ценностно-рационального действия в медиапространстве

Вопрос об условиях, при которых поведение человека, находящегося в пространстве массовых коммуникаций, можно будет считать ценностно-

рациональным, должен решаться, как представляется, в двух измерениях – внутреннем и внешнем. Внутреннее измерение предполагает определение внутриличностных механизмов, способных обеспечить ценностно- рациональное отношение; внешнее измерение предполагает определение в этих целях необходимых стратегий самой массовой коммуникации.

Смыслы массово-коммуникационного взаимодействия. В работах ряда отечественных и зарубежных философов ХХ века, таких как Г. С. Батищев, М. М. Бахтин, В. С. Библер, М. Бубер, М. С. Каган, Э. Мунье, М. Унамуно, К. Ясперс и др., отчетливо прослеживается мысль о том, что истинный смысл общения состоит в утверждении человеческой личности в

ее со-бытии с другими личностями. Эта идея находит широкое признание и в новейшей литературе. Принципиально важной категорией, характеризующей общение в этом смысле, является диалог, глубина и содержательность которого обусловливают степень свободы его участников. Обобщение ряда положений названных мыслителей позволило Д. А. Леонтьеву сформулировать два основных критерия такого диалога: глубина

«содержания взаимодействия» и глубина «личностных структур участников, вовлекаемых в это взаимодействие»4 . Попробуем применить эти критерии к массово-коммуникационному взаимодействию, чтобы понять, какую смысловую нагрузку несет оно для конкретной личности.

Глубина содержания взаимодействия обеспечивается, как представляется, серьезностью и значительностью тем и проблем, являющихся предметом массовой коммуникации; о глубине личностных структур ее участников свидетельствуют особенности освещения, восприятия и обсуждения этих тем и проблем, отражающие личную причастность к ним участников общения. В связи с этими двумя моментами представляется целесообразным поднять далее вопрос о текстах СМИ.

4 Леонтьев Д. А. Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности. М., 1999. С. 403.

Характеристики большинства текстов СМИ вытекают из их ориентации на массовое сознание, определяющее в конечном счете их семантику, синтактику и прагматику. Массовое сознание, по мнению исследователей, является, скорее, не системным, а «конгломеративным»,

«лоскутным» образованием и представляет собой «общественное сознание со сломанными внутри него перегородками», «является своеобразным фокусом, в котором сходятся все существующие сечения общественного сознания…»5 . Поэтому одной из важнейших, фундаментальных характеристик массового сознания является средний уровень развития сознания. Чтобы попасть в реальное устойчивое поле зрения масс, как считает Б. А. Грушин, объекты действительности должны быть в принципе доступны массам, затрагивать массовые потребности, вызывать массовый интерес, а также пройти фильтры разнообразных способностей массового сознания.

Создатели медиатекстов (будь то новостные, политические и экономические передачи, развлекательные программы, «мыльные оперы» и т. п.) вынуждены исходить из представления об обобщенном адресате, причем никто не может с уверенностью утверждать, какую интерпретацию получит текст, если реальный читатель или зритель будет отличаться от среднестатистического. Они могут только предполагать наиболее вероятную

реакцию. Такие тексты, чрезмерно доступные для различных интерпретаций, Умберто Эко называет «закрытыми», они ведут по определенному пути, вызывая рассчитанными эффектами нужные реакции в нужных местах. Эти произведения «как будто структурированы согласно жестким рамкам некоего проекта». К сожалению, как отмечает У. Эко, «в этих жестких рамках не запланирован только один элемент – читатель. Ведь эти тексты потенциально обращены к любому читателю. Вернее, они предполагают некоего

5 Грушин Б. А. Массовое сознание : опыт определения и проблемы исследования.

М., 1987. С. 290.

среднестатистического читателя, образ которого создан исходя из интуитивной социологической прикидки…»6 .

Будучи ориентированными на массу, по сути дела безадресными, медиатексты, таким образом, не ориентируются на личность; их обращенность к различным группам массовой аудитории по интересам (например, футбольные колонки в газетах или передачи на телевидении, диалоги о рыбалке) тоже не означает обращенности к личности, это обращение лишь к представителю группы. Только та часть медиапродукции, которая имеет в виду индивидуально мыслящего и чувствующего адресата (а не того, кто мыслит и чувствует по принципу принадлежности к группе футбольных болельщиков, группе мистически настроенных, жадных до чуда граждан, к идеологическому или политическому течению и пр.), может быть названа ориентированной на личность. По терминологии У. Эко, это

«открытый» текст, который, сколь ни был бы он открыт, не допускает произвольной интерпретации, ведет по своим лабиринтообразным маршрутам читателя, способного осилить эти лабиринты. Такой текст, по нашему мнению, инициируя интеллектуальное и эмоциональное напряжение своего читателя, «присваиваясь» им в итоге и становясь его личностным новообразованием, способен в полной мере влиять как на глубину содержания взаимодействия, так и на глубину личностных структур его участников. Но такой продукции очень немного, на телевидении она, как правило, демонстрируется в самое неудобное время, в том числе ночное, и этот факт видится вполне закономерным: обращаясь к личности, медиатекст перестает быть текстом массовой коммуникации.

Сказанное, однако, не означает, что «закрытые» тексты, составляющие абсолютное большинство в массмедиа, совсем не могут отвечать критериям

«личностсности» и исключают диалог. Ориентируясь на среднестатистического читателя или зрителя, «закрытый» текст может

6 Эко У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста / пер. с англ. и итал. С.

Серебряного. СПб.; М., 2007. С. 19.

иногда выйти на важную тему, попасть, что называется, в яблочко и стать для кого-то важным содержательным фактором его личностного развития. Так, даже малохудожественный мелодраматический сериал в иных случаях способен стать не только средством расслабления на досуге, но и

откровением (причем это совсем не обязательно говорит о невысоком уровне интеллектуального и духовного развития человека, это может быть откровение сошедшихся для него обстоятельств). Принципиально лишь то, что в случае с «закрытыми» текстами это всегда стихийное попадание,

скорее всего – нечастое. Чаще тот эффект, который возникает при потреблении таких текстов, нельзя назвать ни взаимодействием, ни диалогом с личностью. Показательны в этом смысле интервью в СМИ, в жанровом смысле этого слова: беседы с политиками и шоуменами, артистами и музыкантами, а иногда и с простыми людьми в самых разных ситуациях. Обманчивость диалогической формы часто заставляет забывать, что для интервьюера главный смысл происходящего действия заключается не во взаимодействии с конкретной личностью собеседника, а в обращенности этого действия к массе или какой-либо группе, определяемой по внешним интересам, а не по уровню развития. Интерес массы или группы не должен быть обманут, и потому ход диалога, как правило, предрешен и задан, хотя опытные интервьюеры и маскируют эту заданность весьма умело.

В худших случаях диалог субъектов массовой коммуникации не может состояться в силу бедности, а иногда и полного отсутствия содержания, которое вытесняется формой. Как отмечает Е. К. Краснухина, «скорость наращивания актов и форм взаимодействия намного превышает возможность порождения смыслов»7 . Действительно, встречается коммуникация ради коммуникации, единственным смыслом которой является демонстрация гармонии и порядка, что само по себе, в крайних своих формах, является разрушительным, как это ни парадоксально.

7 Краснухина Е. К. Социальная катастрофа и кризис коммуникации // Социальный кризис и социальная катастрофа : сб. мат-лов конф. / редкол.: Д. У. Орлов, К. С.

Пигров, А. К. Секацкий. СПб., 2002. С. 129.

Приведем выразительную цитату: «Социальное производство информации и коммуникации создает угрозу эпидемии согласия, всеобщей запрограммированности. Производство позитивного есть производство консенсуса, социального порядка, согласованности. Как утверждал Кант, боясь анархии и хаоса, "человек стремится к гармонии, но природа лучше знает, что хорошо для рода человеческого: она хочет дисгармонии". Эта мысль справедлива и для социальной организации человечества. Противоборство и противостояние – это необходимые формы общения и общежития»8 . Со своей стороны отметим, что полный порядок и гармония не менее разрушительны и для человеческой личности, поскольку блокируют ее творческие импульсы, для которых необходима определенная динамическая нестабильность – то есть нестабильность, ведущая к поиску новой стабильности9 .

Ярким примером таких бессодержательных актов коммуникации

являются разнообразные ритуальные, традиционные действа: прослушивание гимнов, возложение цветов и венков, минуты молчания и

т. п. Характерно, что эти ритуальные действия по сути своей предполагают массовость (трудно представить себе человека, прослушивающего гимн РФ, стоя с торжественным лицом у себя на кухне). В определенных дозах эта так называемая «фатическая» коммуникация, конечно, необходима, поскольку она способствует единению людей, поддержанию у них чувства стабильности, однако, имея тенденцию к расширению в медиапространстве, она выхолащивает личность, усыпляя ее критическое мышление. В то же время она является чрезвычайно соблазнительной для человека, в эпоху тотальной рациональности изголодавшегося по символам. Утрата сакральных символов с лихвой восполняется символами светскими, обильно множащимися в медиапространстве. Характерно, что подлинная, сакральная

символика, например религиозная православная, вне рационального дискурса

8 Там же. С. 126.

9 Кудрявцева М. Е. Творческое развитие взрослого человека в образовательной деятельности. СПб., 2007. С.102–104.

почти не имеет шансов появиться. Как мы уже отмечали, религиозная коммуникация в медиапространстве практически исчерпывается обращением к этической стороне учения, исключение составляют разве что рождественская и пасхальная службы, демонстрируемые по телевидению два раза в год. Символика же тех неортодоксальных религиозных учений, которые распространяются в телеэфире многочисленными американскими и западноевропейскими проповедниками, чаще всего вообще не несет в себе сакральных смыслов.

Таким образом, в контексте проблемы смыслов массовой

коммуникации угрозу свободе личности представляет отсутствие личностной ориентированности медиатекстов, их «закрытый» характер. Свобода личной интерпретации и оценки блокируется господствующими над человеком

«общеупотребительными» смыслами. Не будем забывать, что сделать медиатексты открытыми, ориентировать их на личность – значит противоречить самой природе массовой коммуникации, поэтому условия свободы личности следует искать, опираясь преимущественно на внутренние возможности самой личности (что, разумеется, не снимает актуальности вопроса о путях диверсификации СМИ). Таким условием коммуникационной свободы для человека будет возможность выбора из всей многообразной медиапродукции только личностно значимых текстов, обладающих индивидуальными смыслами.

Этой возможностью является для человека, по нашему мнению, данная ему от природы способность эстетического познания мира, которое, в отличие от рационального, в принципе не может происходить в массовом порядке. Являясь одной из важнейших составляющих ценностно- рационального социального действия, эстетическое отношение в гораздо большей степени, чем чисто рациональное, свободно от конвенциональности и выступает продуктом человеческой индивидуальности (хотя, безусловно,

не всегда; в определенной степени и эстетическое отношение является конвенциональным). В. И. Библер, размышляя о необходимости ориентации

разума на идею взаимопонимания в современном мире, пишет: «Можно – заостряя – сказать так: разум, долженствующий обосновать идею “знание – сила!” уходит в тень перед разумом, ориентированным на такие формы понимания – мира и людей, – которые как-то аналогичны, прежде всего, формам эстетического, художественного освоения бытия»10 .

Однако входить в массовую коммуникацию единственно с установкой на ее эстетическую оценку, не имея в своем личном арсенале главного инструмента этой оценки – эстетического вкуса, – это сейчас не менее опасно, чем целиком отдаться во власть рационального познания. Тотальная рациональность дискурса СМИ отнюдь не исключает его насыщенности разнообразной, разного уровня эстетической информацией. Любой медиатекст (как, впрочем, и любой текст культуры) может быть оценен с эстетической точки зрения. Количество эстетической информации, предоставляемой человеку в единицу времени, так велико, что затрудняет нормальное протекание процесса эстетического восприятия. Читатель, зритель, слушатель зачастую оказывается подавленным обилием разнообразных эстетических впечатлений, осмысление которых становится чисто внешним, поверхностным. Эта поверхностность приводит, с одной стороны, к всеядности, неспособности опознавать в медиатекстах уродливое, примитивное, вульгарное. С другой стороны, при излишне консервативном сознании поверхностность восприятия ведет и к другой крайности – к неприятию качественно новых явлений культуры, противоречащих стереотипным представлениям о них.

В этом смысле эстетический вкус может рассматриваться как стабилизирующий фактор массово-коммуникационного взаимодействия, обеспечивающий целостность личности в медиапространстве, ее свободу от посягательств со стороны антикультуры, псевдокультуры, навязываемых стереотипов, а также возможность ее развития и обогащения новыми

10 Библер В. С. От наукоучения к логике культуры : два философских введения в

ХХI век. М.,1991. С. 271.

ценностями. Являясь одновременно объективным и субъективным мерилом эстетического, вкус означает способность сочетать личностную оценку эстетического объекта с общепринятой на настоящий момент. Как субъективное мерило вкус поможет верно оценить разнообразную медиапродукцию, определить ту тонкую грань, за которой общепризнанные ценности, растиражированные в утилитарных целях и тем скомпрометированные, перерождаются из подлинных в мнимые. Как объективное мерило вкус предотвратит неприятие новых и ценных явлений культуры. Так, субъективное, интуитивное ощущение пошлости сентиментальной телепередачи, основанной на массовых представлениях об общечеловеческих ценностях и откровенно эксплуатирующей поверхностные эмоции, не позволит человеку вступить в такого рода массово- коммуникационное взаимодействие. В свою очередь, объективное признание метафорической насыщенности и ироничности пусть даже и рискованного экспериментального юмора удержит его от ложных ханжеских оценок.

Развитый вкус предполагает наличие широкого спектра эстетических категорий, используемых для оценки действительности. Расчлененность и упорядоченность этих категорий имеют процессуальный характер, влекут за собой стремление к дальнейшей дифференциации явлений окружающего мира на эстетическом основании. Чем разветвленнее и больше у человека система эстетических категорий и понятий, тем больше у него возможностей оценки медиатекстов в различных их аспектах и тем больше глубина содержания взаимодействия с ними. Вкус дает возможность интерпретации и оценки (положительной или отрицательной) в эстетических категориях любого медиатекста и, «открывая» его, тем самым увеличивает для человека возможности сознательно вступать в диалог со «своим» текстом, таким, который сможет обеспечить ему личностное развитие.

С другой стороны, принимая во внимание тот факт, что эстетические аспекты теснейшим образом связаны с духовно-нравственными и этическими, можно сказать, что в эстетическом вкусе как бы преломляются

глубинные слои личностных структур участников массово- коммуникационного взаимодействия. Оценивая что-либо с эстетической точки зрения, мы, часто сами того не замечая, далеко заходим в область познавательных и этических категорий. И это видится вполне закономерным, поскольку Красота, Добро и Истина живут в сознании человека как единосущные, нераздельные и взаимопроникающие начала.

Образовательная направленность медиа как внешний фактор ценностно-рационального поведения личности. Являясь одним из наиболее эффективных инструментов идеологии потребления, ориентирующейся в основном на нижние и средние уровни пирамиды человеческих потребностей, массовая коммуникация реализует соответствующие им ценности – безопасности, благополучия, отдыха, комфорта, развлечения, легкой и приятной игры ума и т. п. Отдельные издания и телеканалы позиционируют себя с помощью различных наборов этих ценностей – кто через ценности путешествий, кто через домашние ценности, кто через ценности нескончаемого общения и развлечений. Главная задача – создать хорошее настроение у читателя, телезрителя и радиослушателя, поэтому телеведущие не скупятся на улыбки и пожелания, юмор и интимные интонации в тех случаях, когда это откровенно не противоречит содержанию. Иногда создается впечатление, что они готовы были бы к каждому обратиться по имени и отчеству. Странно, что пока еще не используется большой потенциал такого обращения, причем можно называть любые имена в сочетании с любыми отчествами и фамилиями и даже конкретными профессиями – при огромных размерах аудитории СМИ всегда можно попасть в точку, и даже если попасть не удастся, нужный эффект все равно будет обеспечен. Ж. Бодрийяр писал о своеобразной

«мистике заботы», окружающей человека в обществе потребления: «Без этого добавления персонализированного "вы" к простому предмету, без этой тотальной идеологии личной услуги потребление не было бы самим собой. Это не просто-напросто удовлетворение. Именно теплота удовлетворения,

личной преданности придает ему весь смысл. Именно под солнцем заботы загорают современные потребители»11 .

Общая стратегия медиа – это стратегия удовлетворения ими желаний своих многочисленных целевых аудиторий, которые, в свою очередь, удовлетворяют потребность СМИ в обратной связи. Причем ставка на это является беспроигрышной: обратную связь со СМИ обеспечивают в большинстве случаев те, кто живет в пространстве именно этих ценностей, и потому при всем различии и даже противоположности поступающих мнений среди них вряд ли будет что-либо, выбивающееся из заданной системы. Возможность неадекватной реакции отметена изначально замкнутостью этой системы – полной закрытостью предлагаемых вопросов, отбором приглашаемых в телестудию людей, режиссерскими и операторскими решениями, редакторским контролем и т. д.

Главным формальным принципом в массовой коммуникации, с нашей точки зрения, является принцип доступности, популярности формы. Он не подлежит оценке, его, скорее, можно рассматривать как технологическое условие. Все должно иметь такую форму, чтобы «заходить» без напряжения, легко, не вызывая утомления от интенсивной интеллектуальной или эмоциональной работы. Разумеется, расслабляться можно по-разному, и СМИ предлагают целый набор таких необременительных занятий на разные потребности, вкусы и интеллектуальные уровни. Можно читать светскую хронику, смотреть по телевизору выступления «звезд» эстрады, можно отгадывать ответы на вопросы вместе с героями интеллектуальных телеигр, можно даже звонить в студию и предлагать свои ответы или выражать свое мнение по какому-либо вопросу. Но в абсолютном большинстве случаев для

человека это не больше чем развлечение. Чем более напряженной становится для индивида коммуникация, тем меньше у нее оснований называться массовой.

11 Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры / пер. с фр. ;

послесл. и примеч. Е. А. Самарской. М., 2006. С. 203.

Между тем, полноценное существование личности и ее развитие предполагают не только удовлетворение потребностей (пусть даже и высшего порядка), но и способность к преодолению, контролированию ею своих потребностей. С этим нашим утверждением вполне согласуются данные антропологической науки, которая пришла к выводу, что уже на самых ранних этапах эволюции отбор в линии, ведущей к человеку, шел не столько по направлению самых «умных», сколько по направлению самых

«контролирующих себя». С помощью тренировки функции самоконтроля развиваются функции передних отделов больших полушарий головного мозга. Причем целью данного контроля должно быть не столько стремление как можно лучше устроиться в социальном мире, сколько развитие форм надситуативной активности, связанной с творчеством, с преобразованием этого мира. Только при таком условии происходит подъем человеческой психики на более высокий уровень развития12 .

Главным ориентиром во времени для массовой коммуникации служит

досуг, являющейся принципиально иной категорией, чем категория свободного времени в полном смысле этого слова – свободного для творчества. Г. С. Батищев ввел понятие «творчески-свободного времени», которое находится «по ту сторону» времени экономически необходимого. По его мнению, это отнюдь не время «потребительского досуга», к которому он относит время, «заполняемое любой псевдокультурой – развлекательством, увеселениями, “чтивом”, компенсаторными хобби, зрелищами и

“болениями”, короче говоря, всем тем, что снижает уровень субъектных способностей и губительно для духовного развития»13 . Творчески-свободное время – это время свободного духовного производства, понятие же досуга неотделимо от расслабления. В отличие от трудовой деятельности, в

процессе которой невозможность расслабления связана с внешней необходимостью, творчески-свободное время предполагает внутреннее

12 Березина Т. Н. Резервные возможности человека. М., 2000. С. 28.

13 Батищев Г. С. Введение в диалектику творчества. СПб., 1997. С. 365.

напряжение духовной деятельности личности. Заметим, кстати, в качестве комментария к приведенной выше мысли Г. С. Батищева, что практически все выделяемые им компоненты потребительского досуга основной территорией своего бытования имеют пространство массовых коммуникаций.

Главной содержательной ценностью массовой коммуникации является позитивизм. Позитивизм можно рассматривать как полное отрицание трансцендентного. В определении Г. Маркузе позитивизм – это «борьба против любой метафизики, трансцендентализма и идеализма как обскурантистских и регрессивных способов мышления», это «универсум технологической действительности»14 . Преграждая доступ к трансцендентному, ориентируясь исключительно на эмпирическое, позитивизм, с точки зрения Г. Маркузе, разрушает само эмпирическое, поскольку оперирует только фактами, а не их движущими силами.

В продолжение мысли Г. Маркузе отметим, что позитивизм – это царство одномерного оптимизма, подразумевающего, что социальной и семейной успешности для человека вполне достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым. Печаль в этом царстве ситуативно обусловлена и облечена

в ритуальные формы. Так, после какой-либо очередной трагедии объявляется траур на три дня, в течение которых СМИ не показывают концерты и комедийные фильмы, исключают музыкальные заставки в новостных передачах, но через три дня все возобновляется в полном объеме – как говорится, поплакали, и будет. Реальная человеческая личность, однако, устроена гораздо сложнее, чем предполагаемая обобщенная личность в массово-коммуникационном взаимодействии. Даже тот самый

«среднестатистический» человек, на которого ориентируется большинство текстов СМИ и реакции которого, казалось бы, можно просчитать, на самом деле не просчитываем до конца, нетождествен сам себе, и его поведение

14 Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994. С. 226.

всегда содержит элемент непредсказуемости. Позитивизм же исключает всякую непредсказуемость.

Выше уже отмечалось, что трансцендентное в различных формах эзотерического знания (в основном в контексте рационального дискурса) сейчас имеет вполне реальный шанс попасть в СМИ и стать предметом обсуждения в массовой коммуникации. Казалось бы, чем не пример того, как позитивизм отступает. К сожалению, вряд ли это так, поскольку подобного рода информация в СМИ неизбежно имеет некоторый налет «желтизны», оттенок сенсационности, призвана взбудоражить, пощекотать нервы, для

того чтобы в конечном счете увеличить популярность того или иного издания или телеканала. Облекаясь в развлекательную форму, ради расслабления на досуге, трансцендентное полностью утрачивает свой особый статус и особую роль в развитии личности. Не выполняет или почти не выполняет эту роль трансцендентное и в тех случаях, когда превращается в инструмент социального контроля. Так, священник, сообщая с экрана телевизора о том, что в страстную пятницу грешно выпивать и веселиться, скорее всего, не достигнет своей цели, разве что чисто формально, поскольку представление о грехе не может быть передано личности со стороны – оно должно вызревать в ней в результате длительной внутренней работы, подразумевающей ее индивидуальную способность к принятию трансцендентного. И если излишняя популярность и доступность ведут к расслабленности интеллекта, то позитивизм, отвергая трансцендентное, ведет к расслабленности духа.

Ориентация массовой коммуникации на расслабление, досуг и комфортность позитивистских ценностей является серьезным препятствием на пути к коммуникационной свободе личности, поскольку делает ненужными интеллектуальные и духовные усилия, необходимые человеку для самопреодоления и самовоспитания. Но с другой стороны, так же, как и

«закрытый» характер медиатекстов, такая ориентация обусловлена самой

природой массовой коммуникации. Есть ли пути для разрешения этого противоречия?

Думается, что пути решения этой проблемы лежат в русле образовательного подхода к массовой коммуникации. Образование личности качественно отличается от ее информирования и предполагает не простое расширение кругозора человека и оснащение его разнообразной информацией, а включение этой информации в структуру имеющихся у него знаний, ценностное ее осмысление и личностное освоение. Преломляясь

через личность, знание, полученное в процессе образования, всегда индивидуально, неповторимо, в отличие от информации, имеющей безликий характер. Образовательная деятельность стимулирует интеллектуальную и духовную активность, способствует рефлексии, выводит человеческие потребности на высший уровень – уровень потребности в самореализации. Именно непрерывная образовательная деятельность, содержащая как познавательный, так и ценностно-ориентационный компоненты, способна обеспечить человеку ценностно-рациональные взаимоотношения с миром.

Однако для того, чтобы массовая коммуникация могла реализовывать свою образовательную функцию, не теряя при этом своей природы, она в целом должна сохранять свою доступную форму – чуть менее доступную, чем того требует простое развлечение, но чуть более доступную, чем в других, традиционных видах образования.

Вопрос о необходимом уровне доступности содержания и форм образовательного взаимодействия представляется одним из самых сложных как в широком контексте проблем образования в целом, так и в контексте размышлений о массовой коммуникации в частности. Дело в том, что доступность достигается за счет определенных утрат: облегченность содержания и популярность формы снимают часть высоких смыслов, которые должны быть переданы личности. В массовой коммуникации это касается не столько даже научно-популярных материалов (в популяризации научных знаний нет пошлости, самое страшное, что грозит личности,

увлекающейся подобными материалами, это дилетантизм в отношении к науке), сколько популяризации высокого искусства. Так же, как религиозное учение, становясь более доступным и понятным верующим, омирщвляется и размывает свои границы, утрачивает свою строгость и чистоту, высокое искусство, попадая в медиапространство, в ряде случаев неизбежно теряет свою высоту и приобретает налет общеупотребительности, неуловимо, но верно переходящей в пошлость. Таких примеров можно привести множество: классическая музыка звучит в рекламных роликах, артисты оперы и балета мирового уровня становятся ведущими телепрограмм, принимают участие в многочисленных телевизионных шоу, газеты тиражируют лица знаменитых актеров.

Вместе с тем этот путь тиражирования и снижения высокого оказывается в большинстве случаев единственной возможностью сделать его образовательным фактором для большинства людей. Трудно сказать, где находится та грань, переход за которую опошляет высокие ценности и превращает их из фактора коммуникационной свободы личности в фактор несвободы (можно сказать даже резче – в фактор духовного разврата, которым всегда является пошлость). Решающую роль здесь опять-таки

играет эстетический вкус – тех, кто отвечает за появление этих ценностей в медиапространстве. Приведем для сравнения два примера популяризации мировой живописи. Так, использование портрета работы известного художника в качестве обрамления для лица какого-либо шоумена, по нашему мнению, является проявлением дурного вкуса (если только это не несет в

себе иронических подсмыслов). Использование же пейзажной живописи во время трансляции погодных сводок на телеканале «Культура» представляется вполне правомерным и реализующим свою образовательную функцию. Но, впрочем, это не более чем субъективная точка зрения.

Безусловно, в известных пределах о таких вещах можно спорить, но одно можно утверждать с уверенностью: чтобы массовая коммуникация

могла выступать в роли образовательного пространства, уровень доступности

ее содержания должен быть всегда чуть-чуть выше уровня возможностей ее участников. Вызываемое такой коммуникацией напряжение ума и души, необходимое для ее осмысления, может выступить в роли того образовательного фактора, который поднимет личность на новый уровень свободы.

Свобода личности, игра и псевдоциклическое время массовой коммуникации

Ценностно-рациональное социальное действие, осуществляемое в

пространстве массовой коммуникации, в определенной (и немалой) степени являясь свидетельством внутренней свободы его субъекта, не исчерпывает, однако, всей полноты исследуемой нами проблемы. Дело в том, что понятие

«свобода личности в массовой коммуникации» имплицитно содержит в себе также и понятие «свобода личности от массовой коммуникации». Быть свободным в медиапространстве означает также и свободу выйти из него по собственному желанию. Поэтому вопрос о том, в чем заключается опасность для этой свободы и при каких условиях ее можно избежать, нуждается в отдельном освещении.

Социальные роли и пространство игры в массовой коммуникации. Человек осознает себя как личность в процессе коммуникации с другой личностью, в которой он как будто видит свое отражение. Во времена, предшествовавшие массовой коммуникации, самосознание человека складывалось на основании ограниченного числа контактов его ближнего окружения, что не противоречило целостности самоидентификации. Человек выступал в роли семьянина, члена и представителя какой-либо территориальной или трудовой группы. Небольшой набор социальных ролей позволял сосредоточиться на их содержательном и качественном исполнении. Представление о соотношении

себя реального с собой идеальным складывалось на основе небольшого числа сравнений себя с некоторыми членами своей референтной группы.

Резко увеличив число возможных контактов, массовая коммуникация принципиально изменила эту ситуацию. Человек получил возможность ощутить свою причастность к событиям практически во всех сферах жизни, определить свое отношение к ним, а иногда и обозначить свою роль в них. Чем больше получает человек возможности реального участия в массово- коммуникационном процессе (в письмах ли в газеты, в звонках на телевидение, в участии в телевизионных шоу), тем больше социальных ролей он берет на себя и тем активнее продолжаются процессы его социализации,

не прекращающиеся в течение всей жизни. Человек может выступить в роли артиста или ведущего на телевидении или радио, события его личной жизни могут стать содержанием газетной статьи или телепередачи, его мнение может быть публично выслушано и прокомментировано. Это, с одной стороны, в лучших своих вариантах, позитивно сказывается на личности, давая ей ощущение полноты социального бытия. С другой стороны, многообразие социальных ролей, инициируемых СМИ, зачастую оказывается иллюзорным. Весьма резко об этом высказывался еще Ги Дебор в своей

книге «Общество спектакля»: «Спектакль стирает границы между "Я" и окружающим миром, путем деформации "Я", постоянно одолеваемого отсутствием присутствия данного мира. Таким же образом человек, оказавшийся в спектакле, перестает отличать ложь от правды, по той причине, что всякая переживаемая правда теряется за реальным присутствием лжи, которое обеспечивается самой организацией видимости»15 .

Это, пожалуй, излишне категоричная точка зрения, но даже если иметь

в виду реально происходящие в медиапространстве события и реально исполняемые в нем человеком роли (что также, безусловно, имеет место в массовой коммуникации), то возникает сомнение в возможностях человека наполнить эти роли реальным содержанием. Содержательное и качественное исполнение социальной роли в любом случае требует определенной

15 URL: http://www.avtonom.org/old/lib/theory/debord/society_of_spectacle.html.

самоотдачи и сосредоточенности, что в пространстве массовой коммуникации при тенденции к умножению предлагаемых личности социальных ролей не представляется для нее возможным.

И еще один момент необходимо отметить, важный для понимания тех последствий для человека, которые имеет для него возможность (реальная или мнимая) увеличить число исполняемых им социальных ролей. Дело в том, что социализация личности, как полное и органичное ее включение в жизнь общества, является процессом совершенно необходимым и, более того, развивающим саму эту личность, но только в первую половину жизни (разумеется, момент перехода из первой половины во вторую определяется

индивидуально и субъективно). Естественным для человека второй половины жизни является постепенное сокращение своих социальных контактов и

ролей до того минимума, который является действительно необходимым для того, чтобы выполнить свое предназначение, осмысление того, что составляло содержание жизни в молодости, сосредоточение на самом главном. Массовая коммуникация в этом смысле – это дело молодости, неоправданное «удлинение» которой тормозит созревание личности. Массовому человеку зачастую присуще инфантильное сознание, то, что Й. Хейзинга называл «пуэрилизм» – психология резвящихся подростков,

«бесталанная и безнравственная», по его мнению16.

Можно предположить, что тяга человека к увеличению числа социальных ролей имеет бессознательную природу и обусловлена внутренней потребностью «примерить» на себя не одну, а несколько жизней.

Не случайно же одной из наиболее авторитетных фигур в современной жизни является фигура актера, проживающего за одну свою жизнь сотни чужих (характерно, что в средневековой Руси профессия лицедея была позорной и гонимой). Возможно, это связано с глубинной разобщенностью людей в современном мире, практически утративших чувство причастности к целому. Атомизированный индивид, ощущая ненормальность своей отчужденности

16 Хейзинга Й. Homo Ludens. Человек играющий / пер. с нид. В. В. Ошиса. М., 2001.

от других, стремится воссоединиться с ними через лицедейство. Как опять-

таки довольно резко высказался Ги Дебор, цитируя Джозефа Габеля,

«ненормальная потребность выставления себя напоказ в данном случае компенсирует мучительное сознание собственной ненужности»17 .

Таким образом, несвобода личности от медиапространства связана с тенденцией к умножению социальных ролей, и то, что такое множество ролей препятствует их полноценному исполнению, еще не самое опасное. Самое неприятное связано с теми пагубными последствиями для личности, которые влекут за собой страсть к лицедейству и жажда прожить чужие жизни, в своем крайнем выражении реализующиеся в виртуальном пространстве Интернета, в экстраполяции на себя жизни киберперсонажей. Оказываясь в плену своих ролей, человек может утратить представление о своей подлинной сущности, граница между собой как медиасубъектом и собой как реальным субъектом может оказаться размытой. Можно ли представить себе такую массовую коммуникацию, в которой созданы и реализуются условия для преодоления этой несвободы?

Как представляется, одним из вариантов решения этой проблемы

может стать ориентация субъектов массовой коммуникации на своеобразный условный мир игры. Если принять во внимание чрезвычайно распространенный в мировой культуре образ мира-театра, то массовая коммуникация окажется в этом контексте своеобразным театром в театре со своими актерами, играющими роли по законам данного театра. Здесь полноценное исполнение человеком роли – это далеко не то же самое, что исполнение им своей социальной роли в «театре жизни» (и не то же самое, что исполнение актером роли в обычном театре, где важно создать художественный образ). Продолжая метафору театра, можно сказать, что если игра в жизни – это, по системе Станиславского, «искусство переживания», когда испытываются подлинные переживания, то игра в медиапространстве – это «искусство представления», когда актер

17 Там же.

воспроизводит форму проявления этих переживаний, или просто основанное на готовых штампах «ремесло»18 . Медиаигра – это и не создание художественного образа, в котором преломляется личность актера, это, скорее, создание имиджа, некоего желаемого представления о себе.

С нашей точки зрения, человек, переживающий свои роли в медиапространстве с тем же ощущением их подлинности, что и в жизни, совершает большую ошибку, поскольку принимает мнимую реальность за настоящую. Результатом этого часто становятся реальные, а не вымышленные жизненные драмы. Ярким примером являются судьбы

некоторых людей, принимавших участие в так называемых «реалити-шоу» на телевидении («За стеклом», «Последний герой», «Дом – 1 и 2» и др.).

Покинув программу, человек может почувствовать себя выкинутым из жизни (заметим, что актеру, отдающему себе отчет, где его жизнь в роли, а где настоящая жизнь, это грозит в гораздо меньшей степени, хотя и у него есть свои проблемы). В этом смысле наиболее опасными для свободы личности от ложных самопредставлений являются ТВ и сетевые средства коммуникации.

Осознание человеком своей включенности в пространство игры освобождает его от излишней серьезности, от опасности принять вымышленный иллюзорный мир за подлинный. Если игра нравится, человек принимает ее условия и правила, сохраняя при этом свое «Я», а в лучших случаях даже и развивая свою личность. Если игра не нравится, ее условия и правила не принимаются, личность человека в этом случае оказывается незадетой. Человек поднимается на один уровень с создателями игры – создается психологический эффект причастности, полноценности: «я не тот, кому хотят навязать какую-то роль, я согласен играть в эти игры тогда, когда мне захочется, и самостоятельно принимать решение, когда из игры выходить».

Итак, для того чтобы сохранить внутреннее пространство своей личной свободы, человек в массовой коммуникации не должен забывать, что

18 Станиславский К. С. Работа актера над собой. М., 1985.

находится в особом пространстве игры, из которой он рано или поздно должен будет выйти.

Возможность свободного выхода из медиаигры, однако, не исключает способности личности к качественному исполнению своих ролей, которое в данном случае будет проявлением позитивной свободы, понимаемой как свобода для чего-либо и предполагающей восхождение личности на новые ступени развития. Если в случае с ценностно-рациональным социальным действием, инициируемым СМИ, этот позитивный эффект является очевидным (определение ценностного отношения к чему-либо всегда развивает личность), то в случае с медиаигрой требуются специальные объяснения. Что же подразумевается под качественным исполнением роли в медиапространстве?

Й. Хейзинга отмечает в качестве одного из главных свойств социальной игры ее внеинтеллектуальность и внеэтичность: «Если игра лежит вне дизъюнкции мудрости и глупости, то она точно так же не знает

различения истины и лжи. Выходит она и за рамки противоположности добра и зла. В игре самой по себе, хотя она и есть продукт деятельности духа, не заключено никакой моральной функции – ни добродетели, ни греха»19 . Игра, таким образом, с точки зрения Хейзинги, не может быть ни нравственной, ни безнравственной. Однако он же отмечает, что «узы, связующие игру и красоту, тесны и многообразны»20 . Стало быть, игра может оцениваться с эстетических позиций и уже поэтому, по нашему мнению, содержит определенный этический потенциал (эстетическая ценность не

исчерпывается этической, однако строится на ее основе). Эстетическая нагрузка вводит игру, первоначально находящуюся до и вне культуры, в область последней: «Когда игра порождает красоту, то ценность этой игры для культуры тотчас же становится очевидной»21 . Это утверждение Хейзинги видится вполне обоснованным, поскольку большинство явлений

19 Хейзинга Й. Указ. соч. С. 18.

20 Там же. С. 19.

21 Там же. С. 286.

окружающей жизни человек сознательно или подсознательно оценивает первоначально с эстетической точки зрения и только потом дает им этическую и правовую оценку.

Качественное исполнение человеком своей роли в медиапространстве подразумевает не «ремесло», не воспроизведение набора готовых штампов, а искусное творческое представление (но не проживание) того образа, который соответствует конкретной ситуации. Такая игра, при условии ее соответствия нормам высокого эстетического вкуса, в полной мере может считаться ценностно-рациональным социальным действием.

Таким образом, коммуникационная свобода личности в аспекте медиаигры подразумевает как свободу выйти из этой игры без ущерба для себя, так и свободу своего развития через качественное исполнение взятой на себя роли.

Время личности и псевдоциклическое время в массовой коммуникации. В архаичные времена в примитивных культурах время было цикличным, люди жили, подчиняясь общему закону жизни природы, в соответствии со своим реальным трудом. Человек в большей степени

ощущал себя частью целой общности, чем индивидуальностью, на смену его биологическому существованию приходило другое – жизнь продолжалась, а смерть рассматривалась в общем контексте законов природы. В современной жизни условием существования человеческой личности во времени является принятие ею решений и совершение продиктованных этими решениями поступков, касающихся не только самой этой личности, но и других людей. Цепь этих решений-поступков ведет личность от рождения к смерти, определяя в конечном итоге ее личную свободу, содержание и смысл ее жизни. Человеческая жизнь представляет собой диалектическое единство прошлого и будущего – осуществляя свое будущее, выбирая те или иные пути своего поведения, той или иной степени новизны, человек опирается на ценности, сложившиеся у него под воздействием прошлого опыта. Таким

образом, в его деятельности реализуются основные категории творчества –

новизна и ценность.

Массовая коммуникация разрушает традиционные представления о времени. В американской культуре таким характерным примером являются комиксы о Супермене. Процитируем в связи с этим У. Эко: «Сюжеты (истории) об их герое разворачиваются как бы в мире сновидений (но читатель об этом не догадывается): совершенно неясно, что происходит прежде, а что – потом. Повествование снова и снова возвращается к одной и той же линии событий, всякий раз будто забывая что-то досказать и в следующий раз лишь добавляя подробности к тому, что уже было сказано»22 . Одним из наиболее характерных примеров на российском телевидении являются «мыльные» сериалы, демонстрируемые по разным каналам: на одном канале сюжет идет к концу, в то время как на другом дело только начинается. Герои могут надолго исчезать, а затем появляться снова (и даже

в исполнении других актеров), причем у зрителя создается впечатление о какой-то насыщенной событиями жизни персонажа, которая протекает за пределами кадра. Бывает и так, что сюжеты разворачиваются по разным сценариям: по одному сценарию герои погибают, по другому – остаются живыми. Схожий эффект возникает и тогда, когда, например, сразу же после известия о смерти знаменитого актера начинается трансляция фильма с его участием.

Принципиальное важно, что эти парадоксальные ситуации времени в медиапространстве существуют отнюдь не для того, чтобы, будучи критически осмысленными, способствовать созданию у человека «таких моделей воображения, которые помогут ему воспринимать идеи новой науки», предоставлять современному человеку «своего рода символическую подсказку или аллегорическую диаграмму того абсолюта, с которыми имеет дело наука»23 . Этот временнóй слом не должен осознаваться зрителем и

22 Эко У. Указ соч. С. 189.

23 Там же. С. 191.

читателем, публике как бы предписано оставаться в пространстве иллюзий непроясненного времени, порождающего все новые и новые истории.

Возникает ощущение какого-то непрекращающегося настоящего, в котором все циклично, на это часто работает и сам ритм повседневной жизни многих участников массовой коммуникации: утро, чтение или просмотр новостей, однообразная работа, однообразные домашние заботы, просмотр хорошо знакомых передач или сериалов – и так каждый день. Однако эта цикличность времени в массовой коммуникации не подлинная, выражаясь словами Ги Дебора, это «псевдоцикличность» – иллюзия той подлинной цикличности времени, в которой человеку достаточно быть членом общины, занимающейся общим сезонным трудом, такой, которая в большинстве культур невозможна на нынешнем этапе развития цивилизации.

В современной реальной жизни, требующей личностной осмысленности, для человека, привыкшего к псевдоциклическому времени массовой коммуникации, вопросы личности так и остаются нерешенными. Человек перестает осознавать тот факт, что реально он живет в координатах линейного времени, то есть жизнь его проходит, он стареет и уходит из жизни. Псевдоциклическое время является для него своеобразным наркотиком, заставляющим забыть о смерти. Возможно, именно поэтому массовая коммуникация так привлекательна для человека – в медиапространстве не может быть окончательного ухода, массовый человек сохраняет иллюзию бессмертия. Однако такое отрицание смерти по сути дела означает отрицание жизни. Перестав осознавать свою конечность, человек,

«забывает о проблемах, отсюда вытекающих, т. е. забывает, что существует свобода, возможность строить замыслы и необходимость эти замыслы осуществлять, что все это сопряжено со скорбью и ответственностью и, наконец, что существует человеческое сообщество, чье развитие зависит от того, как я строю свои замыслы»24 .

24 Там же. С. 192.

Человек, живущий по законам псевдоциклического, непроясненного для себя времени, мало осознает свободу и ответственность своего реального бытия, не способен ни предвосхищать свое будущее, ни оценивать свое прошлое. Какими же должны быть внутренние условия самосознания личности, для того чтобы она могла вырваться из этого замкнутого круга настоящего?

В качестве такого условия, как представляется, могло бы выступить осознание личностью целостности собственной жизни в единстве ее прошлого и будущего, переосмысление ее как целостного источника для свободной творческой реализации.

Любая живая система, в том числе и человек, в той или иной форме содержит память о своем прошлом и «предвосхищение», если можно так выразиться, своего будущего. Свобода и творчество связаны с будущим, и чем больше у человека этого потенциального будущего, тем больше и его свобода, и его творческий потенциал: «Будущее время, – как отмечает А. И. Субетто, – несет в себе будущую генеалогию порождения будущих систем, и потому оно многомерно, веерообразно»25 . Важно то, что количество будущего в человеческой жизни совсем не обязательно связано с его биологическим временем, ощущение возраста может быть субъективным: даже и в преклонном возрасте можно видеть впереди веер возможностей. Однако и прошлое, как содержащее в себе свернутую генеалогию происхождения данной системы, не является одномерным, как предполагает А. И. Субетто (с нашей точки зрения – ошибочно). Прошлое человека это не только то, что сложилось в его жизни. Каждый минимально

рефлексирующий взрослый человека представляет свое прошлое еще и как целое поле нереализованных способностей, несложившихся обстоятельств, упущенных возможностей, неверно принятых решений. Человек смотрит на будущее под углом зрения своего прошлого, не только состоявшегося, но и

25 Субетто А. И. Творчество, жизнь, здоровье и гармония (этюды креативной онтологии). М., 1992. С. 40.

несостоявшегося (причем несостоявшегося прошлого в жизни каждого человека во много раз больше). Именно прошлое формирует ценности человека, которые уж никак нельзя назвать одномерными, поскольку складываются они в поле стереоскопического зрения – на пересечении того, что было, и того, что могло бы быть.

В жизни любого взрослого человека (опять-таки не всегда в прямой зависимости от возраста) существует определенное соотношение прошлого и будущего, говоря иными словами, соотношение двух жизненных стратегий: стратегии жизни в соответствии со сложившимися ценностями и стратегии готовности на новые открытия (они могут быть связаны и с формированием новых ценностей). Это соотношение может меняться в том или ином направлении, и в зависимости от этого человек ориентируется либо на устоявшееся и проверенное временем, либо на активные перемены, но всегда в той или иной степени в жизни есть и то и другое. Способность же человека соединять в своей жизни обе стратегии свидетельствует, по нашему мнению, о признании творческого потенциала как в своем будущем, так и в своем прошлом, его постоянном осмыслении и переосмыслении.

Входя в псевдоциклическое время массовых коммуникаций, человек, обладающий осознанием целостности жизни, не переносит его на свое существование и обладает мужеством выйти из него обратно в собственное личное время. Его собственная жизнь уже перестает быть для него источником подсознательного ужаса как юдоль скорби и неотвратимого движения к смерти, а – независимо от прожитых лет, несложившихся обстоятельств и личных утрат – становится безусловной ценностью и стимулом к творчеству.

Подводя итоги размышлениям о коммуникационной свободе личности в гуманитарном измерении, необходимо заметить, что они носят общетеоретический характер. Мы не разводили субъектов медиа на

«передающих» и «воспринимающих» сообщения. Мы не ставили своей целью ни анализировать конкретные проявления несвободы в массовых

коммуникациях, ни разрабатывать конкретные рекомендации к реализации ценности коммуникационной свободы личности. Наша задача была, скорее, указать на обстоятельства и процессы, влияющие на личность, находящуюся в медиапространстве, независимо от ее статуса в нем, и, по возможности, определить условия, освобождающие личность от этого влияния или снимающие его негативный эффект.

Сформулируем в обобщенном виде наши выводы.

1. Как недостаток, так и переизбыток рациональности в социальном поведении человека препятствуют внутренней свободе его личности. Рациональность дискурса массовой коммуникации, обусловленная ее природой, оправдана в том случае, если инициируемое ею действие является ценностно-рациональным, свидетельствующим о преодолении личностью своей социальной обусловленности и выходе ее на постконвенциональную ступень общения.

2. Внутриличностным условием ценностно-рационального социального действия в массовой коммуникации является эстетический вкус, выступающий инструментом диалога с медиатекстом. «Открывая» для человека медиатекст, эстетический вкус обеспечивает глубину содержания взаимодействия с ним и глубину личностного развития самого субъекта.

3. Внешним условием ценностно-рационального социального действия является реализация образовательного потенциала массовой коммуникации. Образовательная деятельность, стимулируя интеллектуальную и духовную активность человека, способствует его ценностно-рациональным отношениям с миром. Наиболее сложным вопросом в аспекте реализации образовательных возможностей массовой коммуникации является вопрос о необходимом уровне доступности ее содержания и форм.

4. Коммуникационная свобода личности определяется как характером социального действия субъекта в пространстве массовой коммуникации, так и способностью дистанцироваться от медиапространства.

5. Первым условием сохранения границы между реальной жизнью субъекта и существованием в пространстве массовой коммуникации является ориентация на условный мир игры, предполагающая осознанное исполнение субъектом определенной роли или ролей, а также способность выхода из

этой роли. Качественное исполнение своей роли, реализующее ее эстетический потенциал, способно обеспечить развитие личности в медиапространстве.

6. Вторым условием сохранения границы между «жизнью в медиа» и реальной жизнью субъекта является способность выхода из псевдоциклического времени массовой коммуникации, что предполагает осознание субъектом целостности и ценности своей жизни, в единстве ее прошлого и будущего, – как источника творческой самореализации.

Нами был только обозначен круг проблем коммуникационной свободы личности и в самом общем виде намечены пути их решения. Эти проблемы, как представляется, могут быть исследованы в самых разных своих аспектах: философском, социологическом, психологическом, педагогическом, культурологическом, и возможно, в этих исследованиях будут найдены конкретные теоретические и практические решения.

В заключение нам осталось отметить, что любая человеческая личность, независимо от уровня ее развития, обладает данной ей от природы возможностью подниматься на новые уровни свободы, в какой бы области социального пространства она ни существовала. Важнейшая задача теории и практики массовых коммуникаций состоит в том, чтобы обеспечить для личности реализацию этой возможности.




Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 |

Оцените книгу: 1 2 3 4 5

Добавление комментария: